Отравление

прозаический витраж в 12 осколках

придумали себе легенду и тащатся © Нулевой

Посвящается М.С.

ЧИТАЙ ПО НУЛЯМ

Я сижу на диване, накрывшись с головой покрывалом, и наощупь пишу в блокнот историю, которая сто́ит не больше двухкубового шприца (вливай успокоительные внутривенно, вливай лед внутривенно, вливай молчание – его никогда не бывает слишком много). Комната забита до отказа твоим рваным дыханием, оно трепещет на сквозняке. Я прошу закрыть форточку, но у алгоритмов этой комнаты нет такой функции. Форточка, которая не открыта – а потому не может быть закрыта.

Сквозь дыру в потолке на меня, уставившись в мои растрепанные волосы, смотрят твои неврозы, которые ты заедаешь раскрошившимися от старости и дождей таблетками. Я жадно грызу ручку, потеряв нить повествования, твой холодильник пуст, и мне остается только презрительным взглядом смерить ложку на столе, мерцающую в свете диодной лампы. Ложки нет, а значит, нет и большей части того, о чем ты не говоришь. Ты молча пережевываешь слова, они вязкой слюной остаются на моих губах на прощание – я уношу столько твоих фраз, сколько ты за всю жизнь не скажешь ни мне, ни врачам-реаниматологам, если они вдруг встанут на твоем пути к свету.

Ты осторожно вдыхаешь воздух, которым забита до отказа комната. Медленно и вдумчиво. Тебе некогда собирать слова по углам, между стеной и плинтусами, потому что ты увлечен тем, чтобы дышать.

Звонит телефон. Упрямство и целеустремленность – сколько ни отключай питание, сколько ни сажай батарею, тот, кому надо, обязательно до тебя дозвонится. Молчание на другом конце линии говорит тебе больше, чем нацарапанные на тыльной стороне ложки послания.

Я злюсь на это молчание даже больше, чем на твоё. Это язык, которого я не понимаю – никогда его не выучу. Никогда не узнаю, что именно вы выплескиваете вместе с потоками холодного воздуха в квадратную, как моя башка от недосыпа, форточку. Я бы вылезла в нее, если бы была кошкой.

Я бросаю ложку в рюкзак – не потому, что хочу от тебя что-то на память, а потому, что чужая вещь дает власть над ее владельцем. Я позвоню тебе и вместо молчания буду стучать ложкой в динамик. Тебя взглядом спросят, кто звонит. Ты взглядом ответишь: неважно. Я настучу морзянкой послание не тебе, потому что ты не знаешь никаких чужих языков, и буду ждать ответа, стоя под проливным молчанием, под осыпающейся штукатуркой комнаты, где ты хранишь свой воздух и свои нервы.

2.01.17

СКАЗКИ ШРЁДИНГЕРА

Мужчина с тёмно-серыми глазами и зрачками-блюдцами стоял в темной комнате, опираясь на подоконник, смотрел на снегопад за окном. Снежинки ложились причудливыми узорами на холодный асфальт, он следил за спиралями их траекторий, резко поднимал глаза к небу – и так без конца.

Я подумала, что это мой мужчина, и рассмеялась. Он обернулся, взглянул на меня вопросительно. В ответ лишь встряхнула распущенными волосами: не обращай внимания.

Он позвал меня к окну и, обняв за плечи, показывал снежинки. У меня плохое зрение – я могла только кивать на его увлеченные комментарии к каждой из них. Когда мы шли к нему, он ловил снежинки, и они не таяли на его ладонях, как не таят на шерсти зверей – тех, что ходят сами по себе.

Сероглазый мужчина редко улыбается, зато часто скалится неровными клыками – он думает, что именно такова самая честная улыбка. Он любит чесать меня за ухом – я сержусь и повторяю, что я не кошка. На моей коже остаются едва заметные царапины, которые щиплет от воды.

На столе дымился в одинокой кружке кофе. Я предпочитаю воду, вода разгоняет мысли и смывает лишние смыслы. Всегда остается что-то такое, о чем мы предпочли бы не знать. Не знать, что под диваном пари́т клочьями пыль. Что в морозы между старыми рамами воет протяжно и горестно весенний ветер. Тогда сероглазый человек пятится прочь от нестерпимого звука, растерянный и взъерошенный, забивается в угол, прижимаясь загривком к стене. Говорят, кошки видят призраков.

Я взяла кружку и принюхивалась завороженно, невольно морщась от слишком резкого аромата специй. Он забрал ее из моих рук – в пальцах остался жар.

– Расскажи мне о чем-то, чего никогда не было, – попросил, протягивая между словами долгие паузы – прикрывая их глотками кофе.
– Я не умею врать, а значит, не могу такого рассказать.
– Сочини сказку. Знаешь, как сочиняют, чтобы напугать детей у ночного костра.
– Хочешь, чтобы я напугала тебя, и ты бы выгнал меня в ночной снегопад?
– Хочу, чтобы было что-то, чего не было, – склонился ко мне и скользнул щекой по волосам.
– Ты пожалеешь об этом, – выдохнула ему в шею.

Принялась рассказывать историю о том, как он поссорился со своим лучшим другом. Он хмурился, молчал, наконец взял меня за плечи и отвел к дивану. Усадил и вернулся к окну: считать свои снежинки. Я замолчала.

– Нет, продолжай, – сказал, не оборачиваясь.

Лучший друг очень сильно любил его, и это было взаимно, но они так давно были вместе, что столь долго прожить вместе можно, лишь таская между рёбер какую-нибудь тяжелую тайну. У них не было никакой тайны, поэтому они поссорились.

– Почему не было? – его голос звучал удивленно.
– Если была, то эта история уже никуда не годится.
– Хорошо, тайны не было, – он, очевидно, хотел добавить «и мы не ссорились», но лишь скрипнул зубами. Я захрустела рафинированным сахаром, поблескивающем в темноте, и продолжила.

Им было тоскливо друг без друга, и они решили, что, раз время их дружбы истекло, то они могли бы стать прекрасными врагами. Поэтому они выбрали достойную даму и стали враждовать из-за любви к ней. Стоит ли уточнять, что дама была давно и счастливо замужем и понятия не имела о том, какие страсти разгораются вокруг ее персоны.

– Ты действительно не умеешь врать.
– Это еще почему?
– Потому что то, чего не было, отличается от того, что было, лишь фактической привязкой к реальности. А твоя история мертва, как гнилая груша на дне ящика. Ты пытаешься рассказать то, чего не было, но вместо этого просто перекладываешь пазлы в случайном порядке.
– Мне жаль, что я слишком хорошо вижу.
– У тебя минус полтора.
– Я не об этом, – из горла поднялась горчащая, как сигаретный дым, злость. Единственная история, которую он хочет услышать, – эта та, которую я не хочу прожить.

И тогда я рассказываю ему то, что бы́ло: ты бы очень хотел разлюбить своего лучшего друга, который старательно делал вид, что не любит совсем никого; но иногда твоя любовь торчит из вен поломанными иглами, и сколько ты ее ни прячь, сколько ни забивай дороги красивыми картинками, она все равно приходит и ложится на колени, мурлычет и трётся улыбчивой мордой о холодные руки.

Его лучший друг ничего не хотел: ни любить, ни разлюбить, – он просто делал всё, чтобы разлюбили его. Чтобы и его любовь ушла вслед за чужой. Как уходит тепло из всех комнат, стоит лишь приоткрыть форточку на кухне. Но любовь пришита к тебе тупой иглой, ее не отпорешь, не перешьешь, не передаришь тому, кому нужнее.

Да и некому. Чужая любовь никому не нужна.

А потому я отворачиваюсь, когда он склоняется, чтобы поцеловать меня.

Моя любовь ему тоже – чужая. Я думаю её, глядя за окно, где в размытом полотне снегопада скрыты от меня бесконечные зрительные образы. Перебираю пальцами его волосы, тихонько урчит холодильник у стены, и в темноте мне мерещится, что у меня на коленях лежит мой мужчина и улыбается.

10.01.17

БЕСПАМЯТСТВО

Девушка кривилась и шумно выдыхала, широко раздувая ноздри. На плечах мужчины оставались красные пятна от ее пальцев. Она злилась, почти рычала, наконец упёрлась ему в ключицу и сказала сквозь зубы:
– Ладно, проехали, на первый раз с меня хватит.
Мужчина выглядел растерянно, пробормотал смущенно:
– Ты бы, что ли, предупредила, что у тебя… нет опыта.
– Я забыла.
– Ну да, не до разговоров было… – улыбнулся и немного расслабился.
– Да не сказать забыла. Я забыла. Что у меня. Нет опыта.

Он подтянул к себе колени, обхватил их руками, словно спрятался, и теперь глядел на девушку с недоумением. В комнате было холодно, и волоски́ на его руках мелко подрагивали. Девушка натянула одеяло до подбородка и даже не думала прекращать злиться:
– Когда слишком сильно кого-то любишь, однажды просто забываешь, кого именно.
От ее громкого голоса с потолка неслышно посыпалась штукатурка. Белёсой сединой осела на волосах.
– Иногда просыпаешься и не помнишь, в каких городах просыпалась с другими.

По законам жанра она должна была сейчас встать, резкими шагами измерить расстояние до душа, а потом безмолвно исчезнуть из его жизни. Он не осмелился спросить, лишь подумал оглушительно, как басы соседской стереосистемы двумя этажами ниже: «С кем ты разговариваешь?»

– А иногда: не помнишь, что никогда и ни с кем не засыпала, – она замолчала на восходящем тоне, но ее хриплый смех, даже не прозвучавший, хлестнул мужчину по щекам.

Его передернуло от утомительного холода, и он всё же разогнулся. Недолго думая, залез под одеяло и вытянулся рядом с ней. Спросил:
– Ты помнишь свою первую любовь?
– Каждая любовь – первая.
– А последнюю?
– Я не умею предвидеть будущее. Истинная любовь – последняя.
– Не слишком много патетики? – попытался улыбнуться, но получилась злая насмешка.
– Не слишком много света? – дернула подбородком в сторону безудержно сияющей люстры, напоминающей кокон бабочки. – Ночников в твоем мире не изобрели?
– С любовью не получается – так хотя бы со светом все в порядке.

Лампочка в люстре заполнилась дымом и резко погасла под бесстыдный хохот.

– Энергосберегающие решают, – отсмеявшись, фыркнула девушка и поцеловала мужчину в губы. Он едва ощутимо ответил ей, повернулся набок и уткнулся лицом в ее темные волосы:
– Давай сначала. Ты помнишь свою первую любовь?
– Я помню любовь. Без порядковых номеров. Я помню детали, но не могу точно сказать, пережила ли я их внутри этой любви или лишь в ее осмыслении – когда ее уже не стало во мне. Когда перестаешь любить, память становится прозрачной, как физраствор, и такой же бесполезной – любовь умерла. Ты можешь знать наизусть все мантры, гласящие, что любовь бессмертна, но когда у тебя на руках – труп, ты будешь опираться лишь на личный эмпирический опыт. Ты помнишь имя, даты и много чего еще. Оплаканная любовь испаряется быстрее, чем вода с раскаленной сковороды, ни кремации, ни могилы. Оттого кажется, что любовь бессмертна. Любовь – беспамятство. Любовь без дна и берегов.
– Кого ты любишь? – его голос звучит глухо и неискренне. Дело не в том, что он не хочет знать ответ: бывают ответы, которые совершенно бесполезны. Просто не нужны. Но он любит четкие жанровые рамки и законопослушных женщин без провалов памяти.
– Я не помню, – ее голос хрустел, как хворост перед пожаром.

Она отвернулась и свернулась в позе эмбриона. Мужчина опустил руку на ее талию жестом, лишенным каких бы то ни было остатков чувственности. Ровно, бесшумно дышал ей в спину, едва не касаясь кончиком носа хрупких позвонков.

14.01.17

ОТРАВЛЕНИЕ

─ Ты бы хотел быть музыкальным инструментом? ─ спросила она и визгливо рассмеялась мне в ухо. Вместо ответа я склонился к ее губам. Она не замолчала.

Разговаривала мне в рот и не могла заткнуться. Сталкивались с раздражающим звоном зубы. Её пальцы выводили на моих лопатках слова ─ я не мог их прочитать. Не успевал расслышать все ее запятые, которые она никогда не забывает расставлять ─ зубами и языком, не уставая безупречно артикулировать.

Голова кружилась. Проследив словами мой учащенный пульс, она сердито впивалась коротко остриженными ногтями в рёбра. В её тексте слишком мало точек: она любит вычурные знаки препинания и, увлеченная их узором, о точках просто забывает.

Она бы откусила мне язык от негодования, если бы не надеялась, что я все-таки отвечу на ее вопросы, шутки и мысли ─ словами. Я глухо шиплю от укусов: её надежды не оправдаются. Ни реплики. Ни строчки. Она не терпит посягательств на авторское право, и если я попытаюсь, она просто вычеркнет из текста все мои слова.

Она болтает и болтает, дразня согласными и округляя губы на гласных, и мне хочется протянуть поперек ее хребта долгим выдохом: заткнись, заткнись, заткнись.

Но она и молча ─ говорит.

Пальцы утра настойчиво постучались в окна, в затылок. Она поднялась с дивана, но замерла на полушаге, снова склонилась ко мне, захлебываясь словами, едва ворочая языком. Беззастенчиво смеялась мне в рот.

Ушла, едва не срываясь на бег, я огляделся в предрассветном сумраке. Взял веник и совок, попытался вымести из-под дивана и стола буквы. Их слишком много, веник вязнет, мне пришлось опуститься на колени, собирать горстями слова, слоги, запятые и тире. Они липли к ладоням и пальцам, когда я пытался стряхнуть их в мусорное ведро. Головокружение усилилось.

Собрав всё, что смог, с трудом распрямил спину и закашлялся. Ее слова забились мне в горло, царапают обломками язык и дёсны, когда я пытаюсь произнести ее имя в тонкой оправе неозвученных проклятий. Выхожу в подъезд, затягиваюсь серым дымом. Расплывшиеся обрывки фраз тянутся по ступеням, по тротуарам и платформам, обрываются лишь тогда, когда её наконец глотают пасти вагонов, укрывают объятия веток, убаюкивает лязг колес.

31.12.16 5:36

НЕВЗАИМНАЯ

Женщина с бледной кожей ложится в мою постель, женщина с черными локонами смотрит на меня огненными глазами. Мне хочется спросить ее: что тебе надо от меня? – но я лишь молча приближаюсь и погружаюсь в ее пламя. Это звучало бы пошло и затасканно, но все слова инвертируются и приобретают другие смыслы. Слова должны утрачиваться, в постели не место светским беседам, не место даже признаниям – разве что рваным выдохам междометий.

Острозубая женщина впивается ногтями в мои лопатки. Я бы хотел, чтобы мы занимались любовью, но ей не до любви в такие моменты. Она хрипит и смеется, и требует больше скорости, мне не угнаться за ней, и я впадаю в отчаяние. Я точно знаю, что она смеется не надо мной, и мне хочется, чтобы хотя бы посмеялась – надо мной.

Ее длинные ноги с ногтями, выкрашенными в черный, обнимают меня – обжигают меня. Мне не хватает огня. Я не поджигаю её – она горит и приходит ко мне, чтобы загаситься.

Она воет – говорит, что ей не разрешают петь, что у нее нет ни слуха, ни голоса. Я не попадаю в ее ритм, и она хватает мобильник – прижатая к смятым простыням, одной рукой цепляясь за мое плечо, другой набирает строку за строкой в заметки, кнопки глухо щелкают – мне кажется, их звук громче моего дыхания.

Я кончаю, она не кончает. Впивается зубами мне в шею, глаза широко распахнуты: набирает слова, не выпускает меня, оставляет синяки, хохочет восторженно. Мне нечем дышать, у меня немеют пальцы, холодеют пальцы, инеем ресницы покрываются, и мой холод в нее вползает, а пальцы все быстрее бьются в клавиши, и на последней точке она взвизгивает совершенно по-детски. Как будто не сексом занималась, а в песочнице строила огромный замок, какой не снился соседским детям – единственный в своем роде.

Единственная в своем роде, ни разу не приглашенная, приходит и ложится в мою постель. Целует меня в лопатки, хватает тонкий маркер и нервным почерком пишет поперек ребер – я безнадежно надеюсь, что она пишет признания. Или хотя бы ругательства. Что угодно – обо мне. Но я читаю (не украдкой – она даже не думает ничего скрывать) через ее плечо, когда она пишет на простынях, и знаю по именам все ее голоса.

Мне – отдает все свои пожары, которыми не зае́шь горький кофе, которые не намажешь на язвы от ее ядовитых зубов, не вдохнешь запах дыма в минуту тоски. Она отдает мне всё то, что ей не нужно.

Себя она отдает тексту – чем громче стонет, тем четче я понимаю: у нее безупречный слух.

Тем сильнее меня трясет от озноба, когда она заворачивается в покрывало, уходит в душ и, не прощаясь, захлопывает за собой входную дверь.

8.01.17

АЛИСА В МИРРОВОМ МАСЛЕ

Мужчина с бархатным молчанием вместо голоса принес мне жёлтый цветок. Я поцеловала тонкие лепестки и язвительно сообщила:
─ Желтый ─ цвет безумия. Ты пытаешься намекнуть, что мне собственного безумия не хватает?

Он коснулся губами моих волос и ничего не ответил. Я запрокинула голову, смотрела ему в глаза.

Он всегда целовал меня в губы при встрече, и я отвечала:
─ Я люблю не тебя.
Он тихонько смеялся надо мной: никто и не говорил о любви.

Я замирала посреди оживленной вечерней улицы и целовала его невпопад, стоя под серой стеной индустриального монстра, точно так же невпопад взращённого в центре города. Мужчина с бархатной кожей отвечал мне с задержкой, словно сигнал шел с теневой стороны планеты. Мой рот наполнялся синтетическим привкусом, немела рука ─ чаще всего левая. К утру на ней проступят синяки, как будто кто-то с силой сжал пальцы на сгибе локтя.

Он отстранился и задумчиво сказал:
─ Ты всегда думаешь о ком-то другом.

Я бы хотела, чтобы его голос звучал обиженно, но он просто констатировал факт. Я отвечала пустым голосом, каким поют песни на неродном языке:
─ Естественно. О том, кто имеет на тебя слишком большое влияние.
─ Скорее уж на тебя, ведь это ты о нем думаешь.

Я смотрю в упор, не моргая. Влияние на грани религиозной пропаганды. Оно въедается намертво, накипью остается на дне зрачка ─ даже если мужчина с туманными глазами смотрит на меня́.

Он целует меня, не закрывая глаз, и я отвечаю не ему:
─ Возможно, только переливание крови вымоет тебя из моих вен.
─ Ты преувеличиваешь, ─ тихо говорит мой спутник, отстраняясь. Я приближаюсь и говорю ему в рот:
─ Возможно, тот, кто имеет на других слишком большое влияние, в действительности существует только для себя одного. Принадлежит всем и никому. Присутствует, отсутствуя.

Он глотает мои слова, и я зубами вцепляюсь в его язык в отчаянной попытке откусить кусок волшебного гриба, который позволил бы мне перерасти чувство, в котором я застряла.

Я слушаю, что говорит мне его язык: рассказывает всё то, чего я избегала, заполняет лакуны, чтобы множество легенд, придуманных другими людьми, сложилось в один бесполезный кубик-рубик.

─ …протянул ему руку, его пальцы дрожали, рука была горячее утюга.
─ Ты помнишь слишком много деталей, ─ ядовито перебиваю я.

Переливание не поможет. От прикосновения холодных пальцев меня бросило в жар, словно от чужого рукопожатия. Оно въелось в стенки сосудов, как мирровое масло. Как записанное тысячи лет назад песнопение на глиняных боках кувшина. Я не хочу его больше слышать, но иглу заедает, и звук, пробив барабанные перепонки, застревает в зубах болезненным шипением ─ игла затупилась от частого использования.

Мужчина с холодными пальцами морщится от моих неуместных шуток, и я пытаюсь отогреть его руки своим холодным дыханием. Он улыбается, как будто это лучший подарок в его жизни. Лишь плотнее сжимает яркие, чётко очерченные губы, когда Алиса кусает его за руку, точно на ней написано «съешь меня». Как будто тем самым я не утягиваю его глубже в маслянистую топь, а вытаскиваю наружу спасительный ответ на любой из его поцелуев:
─ Я никого не люблю.

23.01.17

ЛИЦЕНЗИОННАЯ

Придумали себе Лорелею и тащатся.

От жара пальцев начинает течь ручка, синие чернила размазываются по ладони, листу, столу, а потом и по чужой щеке. Мужчина отплевывается, почувствовав металлический привкус, и ворчит: «Какая гадость». Женщина смеется холодным скучающим смехом и никак не реагирует на объятие.

Ручки валяются на столе, похожие на опустошенные шприцы, стол весь в чернильных разводах, и под ногтями у нее синеватые пятна. Мужчина укладывает ее на кровать, смотрит сверху на ее холодные, посиневшие от чернил губы. Она отводит взгляд и дышит с присвистом. В пальцах по-прежнему зажата ручка.

─ Мне кажется, однажды ты всадишь ее мне под рёбра.
─ Думаешь, если писа́ть кровью, что-то изменится? ─ тягучим, как жвачка голосом, произнесла женщина, вопросительная интонация затерялась между гласных. Голос вязко заполнил комнату, от такого голоса хочется немедленно уйти мыться, он липнет на руки, как жжёный пластик.

Мужчина поцеловал ее безупречно мягкими губами, она скривилась:
─ Отпусти.

Поднялась с постели и села за стол. Ручка продолжала истекать чернилами, женщина злилась, наконец медленным движением, точно руки вязли в ненаписанном тексте, отшвырнула ее. Тонкий корпус докатился до края стола и исчез где-то под ногами. Открыла нетбук и застучала пальцами по клавиатуре. Добрая половина клавиш давно расплавилась и норовила отвалиться, некоторые уже потерялись.

─ Отвратительно, ─ проскрипел сквозь зубы мужчина, глядя, как вздрагивает напряженная шея с рельефными позвонками. Волосы были забраны в высокий небрежный хвост. Женщина сидела на стуле на корточках, близоруко вперившись в монитор, пальцы липко впечатывались в клавиши. Из уголка рта скользнула нитка слюны.

Мужчина расстегнул было ширинку, но даже молния джинсов увязла в сгустившихся вокруг фразах, всё его недавнее возбуждение скаталось в слова, стыдливо прикрытые запятыми и тире, и утратило притягательность. Женщина за нетбуком выглядела отталкивающе. Подрагивали ее локти, она шумно сопела и не размыкала губ. Наконец захлопнула крышку, вытерла тыльной стороной ладони рот (никогда не вытирала после поцелуя, ─ безучастно подумал мужчина) и смачно харкнула в забитую пепельницу.

Достала из-под стола ручку и принялась писать на тыльной стороне предплечья – от сгиба локтя к запястью. Мужчина всё-таки расстегнул ширинку, приспустил джинсы. Женщина попыталась изобразить на лице интерес, но ее ноздри часто раздувались: так плачут от злости или умирают от скуки.

Мужчина подошел к ней, обвиняющим жестом взял за запястье. Она улыбнулась: контекст вспух, как фарфоровая девичья щека от пощечины. Он прочитал про себя, едва шевеля губами: «Истек срок действия музы. Чтобы продлить лицензию, наберите #0216. Чтобы запустить демо-версию музы…»

Он взял ручку и нарисовал на ее щеке угловатую закорючку ─ состоящий из колючих, клыкастых треугольников знак бесконечности.
«Чтобы досрочно прекратить обслуживание музы, нажмите на руну дагаз».
Поцеловал в горячую щеку, женщина не смогла сдержать вздох облегчения. Едва ощутимо обнял ее за ледяные плечи и замер, глядя поверх спутанных волос.

29.01.17

СКАЗКА О ПТИЧКЕ

Писатель достал распечатку моей рукописи и принялся читать, беззвучно шевеля губами.

Однажды птица с разноцветными перьями залетела в окно. В маленькой квартире, двери которой выходили на дно заброшенного колодца, жил одинокий человек.

– Одинокий человек – это тот, у кого не звонит телефон, – проворчала я. В адрес своей будущей книги я была настроена критически. Если серьезно, я была готова ее разгромить. У птицы слишком бурная фантазия, порой ее невозможно сдержать.

Человек очень обрадовался нежданной гостье, ему подумалось, что это добрый знак: птица так громко стучала острым клювом в стекло, что оно пошло трещинами.

– Иная птица бы на ее месте улетела, но это была птица-оборотень, которая может вернуться в человеческий облик, только вкусив непривычных для птиц человеческих яств, – уточнила я, уминая свеженькую сдобную булку и запивая ее крепким чаем.

Человек распахнул окно и впустил птицу, но не было в его печальном жилище ни кусочка съестного, а потому она улетела ни с чем. Человек был писателем и немедленно записал в тонкий блокнот приметы своей гостьи: цвет ее перьев, и как они переливались, и с какой скоростью взмахивала она крыльями. Всюду высматривал он среди птичьих стай свою мимолетную незнакомку. А когда они вновь повстречались, была она в человеческом облике, и писатель ее не узнал. Она узнала. Подлетела с радостным щебетом, и скоро писатель воспрял духом: может быть, именно эту встречу предрекла ему птица?

Он видел в разноцветной птичке свое божество-хранителя и втайне неустанно возносил ей хвалы. Его остроглазая подруга подсказала, что в холодильнике следует держать какие-нибудь вкусные дары для божества, а не одну лишь кастрюльку с засохшей овсянкой. А еще божества ценят, если в их честь ты поглощаешь необычные, никогда прежде не виданные яства, да не один, а в компании доброго друга. На роль друга, конечно же, была приглашена сладкоголосая подруга.

Каждые выходные незадолго до прихода девушки за окном раздавался щебет разноцветной птицы, словно возвещая о ее визите. Птичка, воровато кося блестящим глазом, вкушала угощения, рассыпала крошки и, заглотив двойную порцию, стремительно улетала прочь. На пороге немедленно появлялась девушка, всегда в новом наряде, один ярче другого. Она скромно угощалась экзотическими блюдами, съедала символический кусок и очень быстро сообщала, что сыта. Писатель удивлялся: ты ешь как птичка!

– Откуда ж ему было знать, что его объедает прожорливая и привередливая горгулья, – еле слышно процедила я себе под нос. Птичка бы со мной поспорила, но это сказка не о раздвоении личности.

Птичка больно клевалась. Всякий раз, когда писатель пытался узнать о своей прекрасной спутнице больше, она, не стесняясь в выражениях, сообщала, что ее жизнь за пределами его поля зрения никого не касается. Сам же он в ее присутствии не был особенно разговорчив, уверенный, что птичка, как подобает охранителю, и так знает о нем всё. Но птичка прилетала лишь в голодные дни, всё прочее её время было расписано по минутам, буквально до взмаха разноцветного крыла, чтобы хватило на всё, чем подобает занимать свой день светским дамам и птицам не самого низкого полета.

– А дальше я еще не придумала, – с грустью в голосе призналась я, шумно прихлебывая наваристый борщ с огромной ложки.
– Это всё – правда? – писатель покосился на меня с нескрываемым недоумением.
– Что именно? – я приподняла пестрые брови, оттенок которых терялся в бликах электрических ламп.
– Ты оборотень?
– Конечно. Вот, у меня и документ есть, – ему могло бы показаться, что я протянула мятую салфетку, но он развернул лист гербовой бумаги, где было указано сколько раз в месяц я имею право перепархивать туда-сюда, какие у меня ограничения скорости и высоты в птичьем виде, плюс, конечно же, пропуск на работу – чтобы, если я вдруг заявлюсь не в том виде, на проходной не возникло проблем.

Писатель смерил меня неопределенным взглядом, но мне показалось, что он едва сдержал порыв суеверно перекреститься. Между нами воздвиглась оконная рама с изъеденным трещинами стеклом. Я печально пожала плечами, сгребла со стола надкушенную булку с корицей и безмолвно выпорхнула вон.

3.02.17

ТРАМВАЙНАЯ

I.

─ Поехали кататься на трамвае, ─ предложила моя девушка. По крайней мере сегодня тот редкий случай, когда я верю, что она моя девушка. Чаще всего мне кажется, что она даже не помнит моего имени. Подолгу не берет трубку, и я представляю, как она вглядывается в номер и подпись, пытаясь вспомнить, кто это и зачем ей звонит. Впрочем, звонкам она предпочитает смски и никогда не перезванивает, если я не дождусь ответа.

Зато она безупречно помнит мой адрес (и все дороги через дворы и переулки) и рабочий график ─ но никогда не приходит вовремя. Я жду ее, зажав в нервных губах незажженную сигарету, и пытаюсь не смотреть на часы. Если я прикурю, пачка закончится раньше, чем ее силуэт появится под моим окном.

Ей нравится кидать в окно мелкие камешки и ягоды черноплодки: зачем тратить время и подниматься в квартиру, если она намерена гулять. Ей нравится быть резкой и злой, но я не успеваю ни выйти из себя, ни тем более осознать, что она просто меня провоцирует, ─ так быстро она уводит за собой, без предупреждения меняя направление на перекрестках.

Мы добрались до кольца трамвая, который показался ей наиболее подходящим для путешествия, и сели в него. Осеннее солнце тлело над домами и проводами, трамвай напевал лишь ему известную мелодию, одну и ту же из года в год, она отскакивала от его железных колес без изъяна, без лишних пауз.

Моя девушка смотрела в окно с восторженной улыбкой, не обращая никакого внимания на попытки взять ее за руку. Может быть, сегодня я все-таки ошибся. Солнце вспыхнуло, прощальным фейрверком отразившись в стеклянном фасаде новостройки, и она заговорила.

Зубы не успевали за словами, и время от времени она вздрагивала, прикусив язык или губу. Говорила без умолку. Случайные ассоциации, рожденные видами за окном, перемежались историями из ее жизни и чужими байками. Единственным моим ориентиром в этом лабиринте фраз оставалось спасительное красно-белое пятно, четкий визуальный образ нашего трамвая, который неспешно полз через город, то скрываясь в неверных тенях, то выныривая под агрессивный свет автомобильных фар.

Меня поражало, что мир для нее словно не существовал, пока не был рассказан. Она рассказывала деревья и урны, ларьки и припаркованные машины, баннеры над дорогой и прохожих в тени домов.

Я не знал, где именно она живет, но по почти неуловимой перемене интонаций понял, что мы въехали в район, который она знает наизусть, как набивший оскомину рекламный слоган. Тянущая вязкая боль просверлила мне виски, захотелось остаться одному, и я одёрнул девушку на полуслове. Едва ли не скрипнув зубами, выдохнул: давай помолчим.

Она замолчала. Трамвай дополз до остановки и приветливо распахнул двери. Она порывисто встала с места, вышла, кривовато улыбнувшись на прощание. В этой улыбке не было обиды ─ но и ничего хорошего она не обещала.

рис. Лена Лаская

II.

Я больше не обманывал себя наивными мыслями о том, что у меня есть любимая девушка. Она перестала не только брать трубку, но и отвечать на смски. Мне представлялось, как она удаляет их, едва прочитав, лишь бы не начать набирать ответ быстрыми пальцами. Серьезное испытание ─ не ответить словами на слова. Промолчать. О том, что она удаляет их не читая, думать совершенно не хотелось.

Ее терпения хватило на пару недель. «Ваше сообщение не доставлено, абонент недоступен, и не пробуйте позже». Немного дешевого остроумия, которое не удалось удержать вдали от клавиатуры мобильника. Я победно усмехнулся и с новым порывом энтузиазма принялся ей писать.

И очень скоро понял, что же обещала мне ее улыбка. Она обмолвилась однажды, что я слишком грустный. Безудержное веселье готово было ворваться в мою жизнь.

Мне позвонил наш общий приятель и с нескрываемым удивлением выразительно зачитал адресованную мне смску. Ничего совсем уж личного там не было, но начиналась она с обращения по имени, так что при всем желании не перепутаешь. Обескураженный, я извинился перед приятелем ─ и продолжил совершать те же ошибки.

Ответ на следующее сообщение, давясь смехом пополам с трудом скрываемой жалостью, зачитала мне моя бывшая. Как можно было вообще догадаться, что именно с этой бывшей у нас остались нормальные приятельские отношения?

«Ты что, читала мои исходящие другим людям?!» ─ хотел было написать я. Но вовремя опомнился. Ей не нужно читать сообщения. Ей достаточно заглянуть через плечо и прочитать имя в телефоне, вглядеться в мое выражение лица. Мир рассказанный ─ мир прочитанный.

«Не делай так больше, пожалуйста», ─ отправил и тут же подумал, что зря. Позвонил ей. Она послушала начало любимой песни, сбросила вызов и отключила телефон. Во мне закипело негодование, и я написал ей снова. И продолжал писать, потому что она упрямо отключала телефон, стоило мне ее набрать.

Я молчал, и мой мозг разрывался от невысказанного. Стирал смски по многу раз, в конце концов сдавался, набирал снова и отправлял.

Мне звонили бывшие, с которыми я предпочел бы никогда больше не пересекаться, и школьные друзья, чьи имена я давно забыл. Звонки, посвященные чтению моей личной смс-переписки, обычно заканчивались эмоциональными примирениями, разговорами за жизнь и головной болью ─ мозг просто не справлялся с такими потоками случайной, ни к чему не применимой информации. Я с ужасом ждал, когда она перейдет на моих дальних родственников. Родственники друзей уже успели поучаствовать в этом почтово-телеграфном безумии.

Она давно перестала ограничиваться ответами на мои сообщения и просто писала всем этим людям (неизменно обращаясь ко мне) всё то, что так любила произносить вслух: наблюдения из жизни прохожих, сказки про сломанный лифт и загадочные надписи в лестничных пролетах, жалобы на пригоревшую курицу и воспоминания о каникулах в глухой деревне.

Время от времени мне перепадали трогательные признания в том, что она соскучилась (я так и видел, как сообщивший эту весть тихонько аплодирует, прикрыв динамик плечом), и просьбы не ходить под дождем без зонта (я снова начинал верить, что у меня есть девушка, но даже не думал пойти купить зонтик).

Однажды я решил прогуляться, чтобы хоть немного отвлечься, но вместо этого лишь глубже увяз в мыслях. Они не помещались уже не только в голове, но и в стремительно распухающей папке черновиков в телефоне. Я не заметил, как забрел в какую-то неописуемую глушь. Спальный район в самом унылом смысле этого слова. К счастью, поблизости оказалась трамвайная остановка, и я сел в первый попавшийся трамвай, чтобы вернуться к цивилизации, метро и знакомым местам.

Через пару кварталов осознал, что приближаюсь к той самой остановке, где меня покинула (теперь уже, видимо, совсем не моя) девушка.

Она стояла под светофором, большой черный зонт небрежно держала на плече, подставив лицо моросящему дождю.

Едва я вышел из трамвая, она дернула ртом в подобии победной улыбки, развернулась и быстро скрылась во дворах. Улица тонула в сумерках, смешанных с влажно оседающими на плечи выхлопными газами. Я прошел немного за ней, но вскоре понял, что не представляю, где ее искать. Беспомощно озирался, наконец достал телефон и набрал, размазывая мелкие капли по экрану: «Расскажи меня».

Почти сразу звякнуло ответное сообщение: улица, номер дома, квартира и этаж.

6.01.17

РАЗНОЦВЕТНЫЕ СНЫ

Каждый день мимо моих окон ходит женщина. Я живу на первом этаже, из подвала круглый год тянет утомительным – неутомимым – холодом, от которого не спасают самые тёплые носки. Женщина не смотрит в окна, хотя у меня нет занавесок, и на окнах не стоят цветы, которые бы отвлекали взгляд прохожего. Я помню её имя, но не помню, где и когда мы встречались.

Каждый день я обещаю себе распахнуть окно и пожелать ей хорошего дня, но не решаюсь. Так наступает зима, и я больше не узнаю́ ее среди других женщин, закутанных в пуховики и шубы.

Весной я уже не помню о ней.

Она ходит по моей улице в разное время, но я всегда успеваю ее заметить. Мне кажется, если я позову ее по имени, что-то сломается. Нарушится ход часов, которые держат меня в мире. Она испугается и перейдет на другую сторону улицы – и тогда моя жизнь утратит остатки смысла. Зимой я смотрю в окно и жду весны, а с весны до осени считаю ее шаги.

Так проходят годы.

– Ты уже битый час смотришь в окно, что ты надеешься там увидеть? – спрашивает женщина, чье имя вылетело у меня из головы сразу же, как только она представилась. Она целует меня в затылок и обнимает за плечи. Ее пуховик висит в моем шкафу, ее весеннее пальто перекинуто через спинку стула: она пришла пару часов назад, предварительно разорвав мой мобильник тысячей смсок. Я не читаю смсок. Я не отвечаю на звонки.

Мои пальцы испуганно хватаются за ее хрупкую руку с черными ногтями. Я не помню, какого цвета были ее волосы вчера: она засыпает с синими, просыпается с лиловыми, приходит на свидание с сиреневыми – в зависимости оттого, куда смотрели ее глаза сквозь сон.

Мне приснилось, что она ушла и никогда больше не вернулась, и я проснулся в холодном поту.

Она повторила вопрос, я крепче сжал ее руку:
– Я надеюсь увидеть там тебя, но я не помню, где и когда мы встретились.
– Мы так и не встретились, потому что ты даже не заметил, что я посмотрела в распахнутое окно и спросила, как тебя зовут.
– Я всегда знал, как тебя зовут.
– Я не знала, – она целует меня в щеку, у нее на губах стынут слёзы, которыми она оплакивала какой-то из своих разноцветных снов. Мне не снятся сны, а значит, это ей приснилось, что она ушла, и я почти разглядел, куда. Она взяла мой мобильник, искала там адрес, но я не записываю адресов, потому что никуда не хожу. Она всегда возвращается, как бы отчаянно ни желала исчезнуть. Она всегда встречает мой потерянный взгляд в окне и протягивает руку, и у нее до сих пор нет ключей от моей двери, потому что я не запираю дверь.

Женщина с разноцветными волосами каждый день проходит мимо. Я не узнаю́ ее шагов, я не вздрагиваю от ее голоса, я не помню, когда и почему мы с ней наконец расстались.

Каждую ночь я вижу ее сны.

17.01.17

МОЛЧАНИЯ

Юноша с волосами, собранными в хвост, не приводит к себе гостей, ведь любой воспитанный гость непременно начнет расспрашивать его о житье-бытье. Вместо гостей он приводит книги. Некоторые из них лежат на столе годами, он листает их по вечерам, но не погружается в сюжет. Книги ненавязчиво молчат, в любой момент от них можно отвернуться и прекратить их витиеватые монологи.

Свое молчание он развешивает по стенам – оно собирается в матово мерцающие шары размером с яблоко, мандарин или маленькую недозрелую тыкву. Ходит по комнате, толкает усталыми пальцами один шар, тот еле слышно врезается в соседний: цепная реакция, молчание в ответ на молчание, одно за другим.

Порой он снимает один шар со стены и уносит, чтобы подарить кому-нибудь, кого рад был бы пригласить в гости. Мало кто догадывается об истинном значении шара, и среди знакомых молчаливый человек слывёт чудаком: дарит рождественские украшения в любое время года.

Случается и такое: желанные-незваные гости вторгаются в его жилище. Прежде чем собраться с силами после такого нашествия, он подолгу сидит на полу, прислонившись к стене, часто, неровно дыша. Ему предстоит вымести из-под мебели обломки «игрушек» и заново собирать молчание по крупицам.

Книги тогда распахивают страницы и обрушиваются на него всеми своими историями разом, их голоса мешаются в нестройный хор. Он вытирает злые слёзы, сгрызает безупречные ногти до крови и распахивает настежь окна – вышвырнуть особо настырные книги на головы ни в чем не повинных прохожих. Книги пугаются и просят его не делать глупостей: они верят, что он тоже книга, и боятся, что он опрокинется с края подоконника, всплеснув страницами. Он ухмыляется и записывает на свой счет пару очков: пока он жив, он точно не книга, а значит, его молчание еще не иссякло.

11.02.17

БЕССОЛНЕЧНОЕ СПЛЕТЕНИЕ

Петербургу

Я крадусь на цыпочках. Мимо жёлтых твоих домов. Мимо в снег одетых, как в платья, твоих деревьев. Мимо мерцания фонарей. Испуганно озираюсь, забывая названия улиц, и теряю равновесие на скользком тротуаре. Облупившиеся стены целуют мои лопатки. Подъезды с узорной лепниной мои пальцы целуют кодовыми замками, галантно берут под руку: гололёд.

Надо мной вместо неба мелко дрожат балконы, те, что древне́е старости и египетских кошек без лиц, – я боюсь тебя, губы сжимаю и упрямо стою под ними: не уронишь, удержишь. Упираюсь руками в стену и смотрю на огни в отражении, глянцевый пластик плюет мне в лицо насмешливо: возможно обрушение фасада.

Почему бы не сразу – кровли?

Под моими ногтями пыль – в окна вечерних квартир мы смотрели вместе; у меня на пальцах жир выхлопных газов – вдоль магистралей по рельсам я от тебя уходила.

Я открываю рот навстречу твоим поцелуям: ветер бросает в лицо крупицы снега. Ты проходишь мимо: широко распахнув глаза, зрачками поглощая воду. Всю воду бездонного неба, всю воду гнилого залива. Вымываешь из неба дождь, выгребаешь из неба снег.

На тонких запястьях твоих каналов переливаются браслеты мостов. Запираешь меня в их клетки, раскрываешь объятия пролетов, выдыхаешь мне в шею гарь вокзальных коротких минут.

Я смотрю тебе вслед, ты меня слепыми руками гладишь – по щекам, по губам, по ребрам. В проводах над твоими проспектами воет бездомной собакой дождь. Мои руки покрываются каплями – мои руки тянутся к трансформатору. Я тебя – никогда не – люблю.

14-17.01.17

Сны о сырой рыбе, часть 1: Трасса Прозрачность