Мечты о конце света

Апокалипсис на все случаи жизни в 11 дизайнерских решениях

Хронояндекс

Это безопасно, говорили они! Все тесты дали идеальные результаты! Надежность 99%. Сразу надо было догадаться, что проценты для надежности должны иметь еще запятую и пару цифр за ней. Но я же филолог, блин, я же статистику не учил. Тьфу!

И что теперь мне делать? Вот-вот наступят сумерки, а я так и не понял, что происходит и как выбраться. Или хотя бы как выжить там, где я теперь есть.

Небо мерцало каким-то ядовитым светом, в воздухе воняло озоном, но голова была поразительно ясной, так что я мог предположить, что по крайней мере находиться на поверхности этого странного мира можно. Мир взирал на меня без интереса. Дома молчали. Молчало вообще всё: в спальниках всегда шумно, здесь ездят машины и орут дети, лают собаки, смеются подростки. По крайней мере, когда я взял заказ и рванул на адрес, так оно и было.

Собственно, изобретение Яндексовской лаборатории должно было порвать экономику. В хорошем смысле. Наверно. Количество курьеров после кризиса 2020-го так выросло, что в пробках уже стояли не личные авто (мода на них сходила на нет) и даже не экологичные автобусы на электродвижке. Ходить в рестораны и кафе народ так и не привык снова, так что круглые сутки на всех улицах толпились мини-куперы, смарткары, самокаты, велики, гироскутеры и прочее транспортное безумие. Пешим курьерам поначалу удавалось урвать свой кусок и захватить больше заказов, но вскоре на пеших ввели мораторий, в общественный транспорт вход с курьерскими сумками запретили.

И вот Яндекс выкатывает это суперическое приложение для всех курьерских служб, коих развелось больше, чем банков в 90-е (я сам родился в 2010-м, так что фиг знает, что там за банковская истерия была). Приложение рассчитывает маршрут не только по карте пространства, но и по времени: оно каким-то образом искажает континуум, ты выходишь на маршрут на несколько часов, дней или лет раньше, в тот момент, когда пробки были минимальны. Таким образом транспортный поток уменьшается, все вовремя успевают на свои адреса, не толпятся, личная скорость вновь играет роль, конкуренция повышается… Рекламная компания была грандиозная. Народ постарше только и делал, что причитал: ах, вот нам бы такое в 2010-х, когда вся Москва в пробках стояла! А теперь это в самом деле было актуально только для нас, курьеров. Не спрашивайте, почему я додумался отучиться на филолога. Мечтатель, книжек в детстве слишком много читал. Бумажных, кстати. У меня и сейчас за пазухой покетбук лежит, раритет 2005-го года издания.

Вот только мое приложение не фурычит, часы в смартфоне показывают какую-то хрень, интернета нет, а мобильная сеть уже в третий раз за час прислала оповещение, призывающее срочно покинуть места скопления субъектов и изолироваться до наступления благоприятной информационной обстановки.

Никаких субъектов вокруг меня не было. Пустырь, зловеще-молчаливые корпуса спального муравейника, мусор. Ни дуновения ветерка, ни звука. Я решил попытать счастья и дойти до адреса. Вдруг там все-таки кто-то живет. Сообщение в телефоне недвусмысленно намекало, что Яндекс охренел и отправил меня вместо пары десятилетий назад на восемнадцать лет вперед. И, видимо, ничего хорошего в этом будущем нас с ним не ждет.

Собачья верность

Мне приснилось, что люди вернулись. Маленькие бегали вокруг и дергали меня за хвост, большие отдавали самые вкусные кусочки со стола. Кусочки со стола пропали из нашей жизни еще раньше, чем последний человек.

Сначала мы сидели в опустевших домах, с дверьми нараспашку, и не знали, что делать. Потом стали сбиваться в стаи и жрать мусор и крыс. Потом наши мертвые предки пришли и сказали, что мир будет стоять, пока жива хоть одна собака, и мы стали стражами.

Наши морды поседели. Наши дети выросли и стали волками, которые не знают дикой природы: они научились вскрывать челюстями консервные банки, выламывать тяжелым плечом двери складов, путешествовать на самоходных машинах и находить новое знание о пище и крове.

Мы смотрим на них и улыбаемся, скаля пожелтевшие от соли и земли зубы. Если наши волки узнают, что нам не нравится жить в мире, где нет разговоров и смеха, они наверняка решат изгнать нас. Наш мир принадлежит им, а мы не умираем, став такими же дряхлыми, какими были самые старые из людей — те, что застали наших предков. Те люди умирали в теплой постели под перезвон музыки по радио, обняв нас скрюченными руками. Мы были щенками.

Я подумал, что мы могли бы послать сигнал бедствия — найти, как включается радио, и передать свой жалобный лай. Какие-нибудь другие люди в другом месте обязательно его услышат. Но волки сгрызли все провода, которые соединяли радио и весь остальной мир.

Волки смотрят на стражей как на памятники истории, но ирония в том, что волки не хранят историю. Мне приснилось, что мягкие руки трепали мой загривок и детский нос сопел мне в ухо, когда я умирал, сытый и умиротворенный, в теплой постели под перезвон музыки…

Возвращение в Эдем

Нас часто спрашивают, что же случилось с нашей тихой благодатной планетой, которая болталась без проблем и обязательств в самом хвосте громадной галактики, которую мы по-детски звали Млечный Путь. Хороший вопрос. На него существуют десятки взаимоисключающих ответов, но я всегда выбираю свой любимый.

Когда цивилизация столкнулась с кризисом самоосознания, а большая часть поверхности суши давно уже скрылась под мусорными полигонами, над которыми парили наши города и оранжереи, физики и программисты наконец создали универсальный аннигилятор. Он без особых энергозатрат мог уничтожить весь мусор, не поддающийся переработке. То есть фактически весь мусор, оставшийся с тех времен, когда мы еще не перешли на полностью разлагаемые материалы во всех сферах промышленности.

Религиозные фанатики, жаждущие вернуться на поверхность планеты, прозвали аннигилятор машиной спасения души и готовились к исходу. Они распространяли пропагандистские тексты, незаконно спускались в заповедники и пытались строить там поселения, чтобы подготовить почву для всеобщего возвращения к корням.

Аннигилятор тем временем намного медленнее, чем фантазировали обыватели, но успешно очищал мир. Человечество ликовало, социологи предсказывали всплеск рождаемости и подъем во всех сферах культурной жизни. Физики собирали данные в полевых условиях. Аннигилятор казался безобидным, точность его настройки не вызывала нареканий — все-таки на его создание были потрачены годы и привлечены лучшие умы нашего пост-космического мира.

Космические программы еще век назад признали бесперспективными: на сигналы, отправленные в глубокий космос, так и не пришли ответы, экспедиции на ближайшие планеты не дали ожидаемых результатов. Нам действительно пора было вернуться домой, спуститься на несколько километров ниже уровня нашей привычной жизни и вдохнуть соленый воздух над океанами.

Физики не могли предсказать того, что не помещалось в нашу картину мира. Ответ из глубокого космоса пришел. Он пришел в ответ на те неучтённые сигналы, которые транслировал наш спаситель. А транслировал он, что мы — обитаемая планета, которой грозит полное уничтожение.

Вместе с мусором чудо-прибор уничтожал что-то неподвластное нашему разуму. То ли слои реальности, то ли мотки временной ленты, из которой состоит вся ткань вселенной. Планета истончилась до прозрачности, но только из космоса это можно было увидеть. А мы-то думали, что нам нечего делать в космосе.

Мы получили предупреждение с рекомендациями, как организовать срочную эвакуацию. Мы восприняли послание всерьез — все, кроме нескольких миллионов фанатиков, которые все-таки застроили заповедники своими жилищами. Мы умоляли их одуматься и в экстренном режиме, без выходных и отпусков, восстанавливали космический потенциал. Нам было больно.

Десять миллиардов человек заселились на космические ковчеги и медленно, точно поминальная процессия, двинулись прочь от нежно-голубой, окуренной дымкой облаков планеты, чтобы через несколько поколений достичь выданных нам координат. Мы летели в сердце галактики, в столичные миры, в край интриг, имперских амбиций, партизанских войн, пост-гуманистических ценностей, непрерывного столкновения первобытной ксенофобии с ее полным отсутствием. Нас ждало всё то, о чем уже несколько веков тосковали художники и поэты нашего мира.

Но в массе своей мы давно уже не были ни поэтами, ни художниками. Мы были мирными существами, чьим единственным талантом оставалось человеколюбие, возведенное в абсолют. Мы оплакивали тех, кто превратил свою жизнь в служение искусству. Фанатики-возвращенцы были осколками той дикой и безумной Земли, которая не любила, а сражалась за любовь, не прощала, а убивала за справедливость.

Эта толпа безумцев точно знала, что делает, когда отказалась покидать планету. По прошествии трех тысячелетий они все еще считали Библию не литературным памятником, но руководством к действию. Своей жертвой, до поры не понятой нами, они вернули нам способность видеть искусство, ощущать его дух. Пока наши ковчеги плыли сквозь бездны космоса, мы снова родили поэтов и художников, которые написали новую Библию и вернулись в космическую эру пусть с опозданием, но во всеоружии.

Превратности адаптации

Говорят, человек ко всему адаптируется. Вот и мой приятель Петька поначалу был весь такой адаптированный, мы аж слюни от зависти пускали. Пиксели! Слюней-то у нас не стало.

Петька носился по всем чатам и визжал от восторга. Спецы ж первым делом восстановили возможность голосовые писать. Сгенерировать голос на основе собственных голосовых или по технологии фоторобота оказалось раз плюнуть.

Как такая фигня получилась, до сих пор ученые не выяснили. Вернее, выяснили, но у них версий полтора десятка, и все такие реалистичные, ух! В первые-то пару лет версий было раз в сто больше, одна другой краше. Петька, например, считал, что мы все умерли и попали в рай. Цифровой, ага.

Технически мы не совсем умерли. Просто наши физические тела в один прекрасный миг закоротило, и все люди исчезли. Вообще все. И младенцы. Короче, несколько дней всемирный траур был. Много народу сгинуло бесследно. Но мы ж давно шли к званию цифровой цивилизации, так что не очень наши ряды покосило. Даже бабки с дедками многие выжили, что уж говорить о среднестатистических взрослых.

Петька сначала боялся, что нас быстренько починят и найдут тела обратно. Переживал. Уж очень ему комфортно было в новой ипостаси. Мы рыдали в голос о том, что нам больше не порыдать, не поесть любимых бургеров с фалафелем и не попить пивасика на стадионе, а Петька радовался как ребенок: ни мыться больше не надо, ни маму навещать. А уж сколько времени на походах в туалет экономишь!

Пока мозговитая часть человечества спешно придумывала, как теперь со всей этой фигней жить и кто будет ухаживать за нашими котами, Петька подался в гуру по цифровой адаптации. Программу написал, мантры с медитациями там всякими. Угорел по полной, короче. Разбогател, деньги-то вместе с телами не исчезли. Ждали родненькие, когда мы про них вспомним и всю наличность оцифруем.

Не, я не спорю, он знатно потрудился. Петькину программу адаптации перевели на большинство языков мира. Письма благодарных адаптантов исчислялись миллионами (их обычно писали от лица целого сообщества или как минимум семейства).

Трупы котов не успели исчислиться теми же миллионами, потому что какой же программист не любит котиков? Вот именно! Спецы взломали всё, что плохо лежало, подключились к холодильникам, домофонам и конвейерам пищевой промышленности и совершили революцию в робототехнике. Людей в реальном мире больше не было, а коты были. С роботизированными кормушками, доставкой еды, видеонаблюдением.

Поскольку большинство гуманитарных проблем решилось само собой, все силы социального сектора перенаправились на бездомных животных. Вскоре все они получили свои жилища. Квартиры переоборудовали в удобные кошачьи и собачьи домики. Поля и огороды стали домами для лошадок и коровок. И впереди нас ждал дивный новый мир. Мечта веганов! Веганы, кстати, Петьку прокляли. Ну а вы как думали, бороться стало не с чем, и они напрочь лишились смысла жизни, на черта адаптация без смысла!

Неужели же все остальные так легко адаптировались? А вот и нет. Самоубиться в цифровом мире довольно сложно, приходилось людям просить друг друга о помощи, кооперироваться в клубы самоубийств. Петька, кажется, премию какую-то получил за противодействие их деятельности. Короче, трудно люди адаптировались к отсутствию котов, слюней и туалета. Но лет через пять ничего, приноровились. Размножаться начали. Детей заводить. Веганы в первых рядах, кто-то же должен всех бесить и дурацкие революционные идеи озвучивать.

Вот тут-то Петькин гений адаптации и дал сбой. Адаптация она же что, она постепенно работает. А ежели ты при жизни оказался в раю и пять лет туда соотечественников перевозил, а потом стало некого перевозить, жди отката. Ужасно Петьке домой захотелось. В кроватке поспать да листики осенние попинать. И пивасиком это дело обмыть. И решил он, что это всё мировой заговор: на самом деле тела наши все на месте, а мы в сверхреалистичной игрушке застряли. И надо ее просто вырубить.

Клубы Самоубийств Петька, как мы помним, сам же и искоренил. Так что выбраться из «игрушки» ему бы никто не помог. И тогда он ее как-то на самого себя замкнул. Котов тогда пострадало немеряно. Шутка ли: всю глобальную сеть закоротило. Ни пожрать, ни водички свежей в ведро налить (коты они такие, из мисок не пьют, ну да вы знаете).

Помер наш Петька, короче. Ни следочка от него в сети не осталось. Ни матрицы личности даже. Так и не узнал он, что его авантюра, чуть не ставшая геноцидом, открыла новую страницу в нашей истории: оказалось, что сетку закоротило, а приборы в реальном мире — нет. И человеческое сознание со всеми базами данных успешно в них перемещается. Так что те, кому сильно невмоготу было без котов, разработали всякие классные штуковины вроде искусственной кожи и электронного вкусоароматического датчика. Это чтобы можно было заселиться в корпус — насовсем или на время. Котов потискать, понюхать пушистые пузики, вкусностей пожрать. Ну как пожрать — ощутить всю прелесть их поедания.

В общем, что ни говори, а не зря Петьке памятник поставили. Настоящий, в материальной реальности, а не эти ваши наборы пикселей.

Доступная мечта

— И что, ты прям помнишь, как этих штук еще не было? — спросила меня Агата, хитро ухмыляясь.
— А ты нет? Тебе лет пять было, когда их стали строить, — я покосился на нее неодобрительно. Уж очень она становилась восторженная, когда мы оказывались в центре города. Не к добру в наше время такой восторг. Штуками она назвала пандусы и наружные лифты, которые ни разу не элегантно, но зато очень функционально прилепились к историческим зданиям по всей стране.

Эльск, столица, был красивым городом, когда моя племянница только родилась. В общем, можно сказать, она была ровесницей века — вот этого нашего века, показавшего, что всё на свете можно перевернуть с ног на голову и так ходить, вверх тормашками, упираясь пятками в провода. Канатоходцы хреновы.

Агата любила архитектуру и даже собиралась стать архитектором, но к тому времени, когда ей пора было поступать в университет, система образования окончательно схлопнулась. Теперь ей только и оставалось, что смотреть на здания с протезами лифтов и воображать, как они выглядели до Доступного переворота.

А ведь начиналось всё довольно весело. Как в цирке, тьфу!

Примерно за год до выборов президент, который уверенно целился на второй срок, устроил традиционную пресс-конференцию. Ну как же без акций по укреплению рейтинга? На конференции, как водится, присутствовали представители всевозможных благотворительных фондов. Тогда-то мы узнали, кто такой Вестислав Турмальцев.

Турмальцев был чернобровым красавцем 38 лет, с зычным голосом и харизматичной мимикой. По телевизору он смотрелся особенно эффектно. Кажется, охренел даже президент, когда этот супергерой выкатился из задних рядов партера прямо к сцене и просто сшиб с ног всю присутствующую публику своим монологом.

Кажется, мы так и остались лежать. Двадцать три года с тех пор минуло, а я как сейчас помню: сидел перед телеком и челюсть придерживал, чтобы та грохотом об пол новорожденную племяшку не разбудила.

Если коротко, то Вестислав был, во-первых, инвалидом-колясочником с рождения, а во-вторых, имел нефиговые проблемы с дикцией. Но природная харизма с лихвой компенсировала эти мелкие недостатки. Кстати, слово «инвалид» запретили на законодательном уровне еще до того, как Агата закончила третий класс.

Лицо Агаты почти полностью покрывала татуировка, изображавшая вольную фантазию на тему геометрических фракталов и африканского цветка раффлезии. Сейчас вообще редко встретишь юнца или девчонку без подобных «украшений». Кто лицо забил яркими пятнами, кто с фальшивым протезом красуется, даром что жарко в них и не особенно функционально — протезы-то не для здоровых рук задуманы. Хотя я и сам грешен: нет-нет, да щегольну какой-нибудь приблудой типа капельницы на аэродвижке. Ну а что, раз в год курс витаминов всем полезен.

В общем, Турмальцев похитил сердечки всей оппозиционной верхушки, которая уже не первый год билась в поисках достойного кандидата. Свой кандидат у них, конечно, и так был, но его до выборов не допускали всеми возможными способами. А тут — вот тебе независимый кандидат. А то, что он на колесах, только в плюс: далеко не убежит по разветвленным коридорам власти с высокими порожками и крутыми лесенками.

Турмальцев поначалу дурачка включил и отмахивался, мол, какая политика, у меня благотворительный проект, на кого я его брошу. А сам-то уже и предвыборную программу накатал — политтехнологи с неё выли всей стаей. Даже ребят из лагеря противников позвали вместе поржать. Заодно трубку мира выкурить и всё такое. Правящая-то сторона эту игру оппозиции всерьез не воспринимала.

А народ — ему только дай на красивого мужика в телевизоре посмотреть. А если он еще и за права слабых и обиженных борется, так вообще — никаких реалити-шоу не надо. Собственно, с реалити-шоу Вестислав и начал. Отложил на время эти свои благотворительные истории, благо они под знаком гражданской инициативы проходили, так что никаких претензий от налоговой и быть не могло. Занялся покорением телевизионного Олимпа.

А поскольку реалити-шоу все смотрят как бы всерьез, но держа в памяти, что это игра, то и подыгрывали ему изо всех сил. Проголосовали все, конечно, за своего родного нормального президента. Но оппозиция не теряла надежды, пихала своего героя везде, где только могла. Их соперники всячески старались Турмальцева переманить. Он стал большой звездой, правила сочинял прямо на ходу, а всё, что зарабатывал, раздавал благотворительным фондам.

Больше всего политтехнологов напрягало, что эти фонды были чисты перед законом и никаких скрытых связей с их колёсным подопечным не обнаруживалось. Народ тем временем упустил из виду пару крайне невыгодных экономических и административных нововведений, засмотревшись на своего эфемерного кандидата, который не мог выиграть выборы никогда.

Через пару сезонов этого фарса и оппозиция, и верхушка поняли, что заигрались. Сообща решили, что надо бы поискать на следующие выборы кандидата, который устроит всех. А вот весь пиар-аппарат уже играл на стороне кумира миллионов. Подыгрывал ему так, что сам не заметил, как стал лишь клюшкой в руках хоккеиста.

Ой, Турмальцев обожал хоккей! Ох и потеха была, когда он на коляске, переделанной в сани, выезжал на лед. Ну, до тех пор это была потеха, пока партия Турмальцева (когда он вообще успел ее зарегистрировать?!) не протащила закон «об ущемлении прав лиц с особыми потребностями путем высмеивания и препятствования их свободной жизнедеятельности».

— Ты вот знаешь, сколько в стране было человек «с особыми потребностями»? — спрашиваю я племянницу.

Мы патрулируем улицы под видом мирных жителей, работы у нас немного, но нужно быть все время начеку. Немудрено, что вопросы Агаты про старинные здания и ушедший мир выбили меня из колеи. Особенно с учетом того, что историю она знает получше моего — ей по званию положено.

— Столько же, сколько в ней было населения? — Агата отвечает вопросом на вопрос. В наше (вернее, конечно, в её) время слова имеют другие значения. Это логично. Слова не стоят на месте. Они носятся на своих экзо-костылях и антиграв-каталках как угорелые.

Итак, народ нашел своего героя. К концу второго срока нашего президента фанаты Турмальцева свергли сиротскую систему. Штурмом взяли. Турмальцев, как потом выяснилось, сам был усыновлённый. И на систему затаил смертельную обиду. Он там до десяти лет маялся и имел все шансы окончить свои дни как овощ. Так что с детдомов он и начал. Система и законы не справились с наплывом желающих усыновить детей, так что законы просто переписали под них.

Пока творился этот хаос, он как раз тот закон про ущемление выдумал. Но приберег его до тех пор, пока выборы не пройдут. Выборы, выборы, кандидаты… выбыли.

Турмальцев не отмывал деньги. Он их вкладывал в правозащитные организации. Которые подточили изнутри всю систему коррупции. Вообще всю. И крупный бизнес заодно. Рисковый был мужик наш Вестислав, никого не боялся. Дуракам везет, так что до выборов без судов и запретов на политическую деятельность дошли только он и еще пара самовыдвиженцев.

А народ так привык жить в режиме реалити-шоу, они уже ни за кого другого и проголосовать не могли, весело же, теперь наш кумир не на льду с клюшкой, а в президентском дворце… пандусы строит.

В общем, да, лет шесть Агате было, когда Эльск начали перестраивать: доступная среда, личный лифт в каждый дом, в смысле в каждую квартиру, где маломобильные слои населения проживают.

Слои населения тем временем перестали проживать, а начали жить как в последний раз: на всю катушку. А если и не начали, то Турмальцев их к этому всячески подталкивал: производство чуть не остановилось в стране, ассортимент на полках магазинов стал как в книжке про горести двадцатого века, зато медицина и образование внезапно оказались самыми популярными сферами деятельности. Там можно было заработать, туда стремились все.

Я так и представляю, как наш новый президент с хохотом катался по своей резиденции и подписывал всё новые и новые указы. Пандусы, кстати, построили даже в метро, чуть не сломав все метро в принципе. А оно в Эльске и так было маленькое и слабенькое. Но Турмальцев к метро питал нежные чувства, так что оно выжило.

Вот маршрутки канули в лету вместе с троллейбусами — как транспорт, не приспособленный к передвижению тех самых лиц с особыми потребностями. Оптимизировали транспорт по всей стране, но мы-то в столице жили, больше никуда особо не ездили.

Понятно, что Агата со своим интересом к классической архитектуре вообще не в то время родилась. Она, конечно, погоревала, да и отучилась на медицинского менеджера. И славно, я вам скажу! Куда бы мы теперь без менеджера, еще и в лекарствах разбирающегося.

Политтехнологи спохватились, да поздно. Президентский указ требовал от партий определенного количества членов с особыми потребностями. Так что партии быстренько самоликвидировались: все «особые» избиратели и активисты вместе с семьями если и шли в партию, то только к своему президенту.

Агате было тринадцать, когда Турмальцев провел референдум, на котором рассматривался вопрос, можно ли ему избираться на третий срок. А в шестнадцать она начала набивать эту свою татуировку — тогда радикалы из «особых» как раз вышли на пик своего безумия, и безопаснее было прикинуться своей, чем уходить в подполье. Агата все-таки хотела учиться. Становиться революционеркой в ее планы не входило.

А теперь у нас ни правительства, ни оппозиции. Все в одном цокольном этаже ютимся, если образно описывать. Короче, хаос один. Ну и пандусы, конечно, куда без них. Но медицина ничего, пашет, вон какие антигравы наизобретали, я и сам бы себе такой купил кататься, да дорого, так что приходится довольствоваться парадно-выходной капельницей.

Я в политике как не разбирался, так и не начал, но одно скажу точно. Наш прежний президент больно много кокетничал с журналистками на заграничных курортах, а лучше бы он в это время побольше пандусов понастроил да пенсий повыше выписал маломобильным слоям населения. Тогда бы и Агатка моя не осталась сиротой при живых родителях: матушка ее, моя сестра, тоже ведь с особыми потребностями — незрячая. Правда, не с рождения, а после аварии.

Но это детали, к делу отношения не имеющие. А что важно, так то, что желание Агаты стать архитектором мать категорически не приняла. Вот и бегает она теперь со мной, дядькой-балбесом, по патрульным делам и живет где попало, на партизанских вписках (кажется, сейчас уже нет такого слова, в моей юности так говорили). У сестры-то робот-поводырь давно, маленький, как пылесос, юркий. Но ни дочки, ни брата не осталось — неугодные мы.

Что же касается нашей суперзвезды телевизионного масштаба, Турмальцев до конца своего третьего срока не дожил. Вся эта братия, свергнутая им под колеса инвалидных колясок и кислородных баллонов, поскребла по сусекам и выписала из заграничных стран первоклассного снайпера. От быстрой пули тебя ни правозащитные организации, ни антигравитационные носилки не спасут.

В цивилизованных странах еще под конец двадцатого века начали об этом думать: они свои политические программы так и называли — «Доступная среда». Пандусы, чтоб им пусто было, трудоустройство инвалидов — ни ущемлений, ни перегибов. Так и живут цивилизованно, инклюзия у них там, равные права, даже в труднодоступных местах.

А у нас, как всегда, всё через одно место — литературное. Турмальский свою первую программу назвал «Доступная мечта». Там еще слоган какой-то был громоздкий: видно, что человек не привык вслух легко и быстро выражаться, а всё больше письменно. Что-то вроде «если нам не дают доступную среду, сделаем доступной свою мечту». Без регистрации и смс!

— Вот опять ты со своим устаревшим слэнгом. И так тошно! — хихикает Агата, и татуировка неуклюже подчеркивает ямочки на ее щеках.
— Ну да, ну да, нынешний-то слэнг куда хитрее, куда уж нам! — весело соглашаюсь я.
Агата резко перестает смеяться, ее голос становится совсем взрослым, сразу ясно, кто из нас главный:
— О, я войс гетнула, патруль особых на подходе, придется допусками помахать, чтобы не квестнули отсюда.

Это я всё к чему. В литературе оно же вечно так: хотели мечту — получите доступную антиутопию.

Клуб 27

За моей спиной беззвучно закрылись сетчатые ворота Исправительного Учреждения №19835 Системы Осуществления Наказаний. Да, я все еще цеплялся за эти слова. Последние три года они были мне роднее родного дома, вот откуда эта трогательно-бессмысленная привязанность. Даже в моих документах значился теперь этот адрес — я смогу сменить его на нормальную прописку, как только доберусь до места назначения.

Как же я хохотал, когда все Обители Особого Режима переименовали обратно в ИУ СОН. Это был счастливый и злой смех. Как возвращение к истокам. К истокам моей ненависти и надежды.

Я не знал, остался ли в живых хоть кто-то из моей прошлой жизни. Не собирался выяснять. Когда мы были молоды, нашей любимой шуткой и пожеланием друг другу было «не вступи в Клуб 27». Нашей общей мечтой было войти в историю, даже если за это придется заплатить, погибнув до тридцати.

Мне было двадцать семь, когда меня осудили на семь лет по статьям за оскорбление святынь и действия, призывающие к общественным беспорядкам. Я воспринял свой приговор как возможность подумать о жизни. Я отправлялся в ИУ с легкой душой, запасом писчей бумаги и книг (конечно же, ничего запрещенного). Пока все снаружи грустили и отправляли мне передачки, я воображал, что живу в монастыре, веду аскетичный образ жизни и ищу истоки религии — те, от которых она ушла. Отличное было времечко, я вам скажу.

Увы, мне не суждено было выйти на волю, потому что пять лет спустя в стране случился ортодоксальный переворот, и светское государство перестало существовать. Дела всех, кто сидел по статьям за оскорбление и всё такое, отправились на пересмотр. Так я получил к своим семи еще двадцать за разрушение, осквернение, сопротивление и прочее, прочее. Статей в моем приговоре перечислялось штук пятнадцать, причем большинство из них написали уже после моего ареста.

Что ж, я действительно вступил в Клуб 27, пусть и перехитрив смерть. Передачки закончились, письма от былых друзей тоже: нашему брату-осквернителю письма получать запретили. Как и писать. Кстати, нам вообще запретили писать. А все ИУ еще через пару лет, аккурат к завершению моего первого срока, переименовали в Обители. Хотел монастырь? Вот и получай.

Три года назад второй переворот наконец смёл ортодоксальное правительство, но система оказалась настолько ржавой, что сразу реабилитировать тех, кто сидел по незаконным приговорам, оказалось невозможно. Ведь сидела почти половина населения нашей страны. Так что получил я почти всё, что мне начислили: только два года и удалось выиграть. И без реабилитации: извольте, пожалуйста, по прибытии на место назначения регулярно отмечаться у инспектора.

Наша жизнь в Обители ничем не отличалась от жизни в ИУ: работа, дежурства, построения, скудная пища, бонусы за участие в самодеятельности. Что касается религиозной стороны нашего быта, мы вроде как были отлучёнными. Пока осужденные за грабежи и убийства выстаивали ежедневные службы, нам по радио читали лекции по истории религии и обещали, что по окончании срока отлучение отменят. Рассказываю это, и самому смешно.

Когда мне запретили писать (а за попытки писать что бы то ни было полагалась неделя в изоляторе), я немедленно вступил в кружок самодеятельности и принялся рисовать. Это была игра на грани фола, ведь рисовал я как курица лапой. Но мое обаяние и умение пустить пыль в глаза сыграли свою роль. Я рисовал черновые эскизы декораций, мизансцен, костюмов, дизайнов для досуговых помещений. Поначалу под диктовку инспектора по самодеятельности и режиссера, а дальше уже по своим идеям. Более талантливые художники превращали эти наброски в полноценные произведения. А эскизы… оставались со мной. Никто не хотел вносить в отчетность мои каракули. Никто не знал, что в рисунках я зашифровал свои идеи.

За годы в заключении, в тотальном информационном голоде я научился считывать людей и их взгляды на жизнь, предпосылки их поведения. Я очень хорошо помнил, какие книги мне так и не позволили прочесть, и искал ответы, скрытые на их страницах, в живых людях. В разговорах, в молчаливом соседстве, в чужих бунтах и чужой покорности.

Я старался не занимать ничью сторону, и не оставаться слишком незаметным, иначе это бы вызвало подозрения. Я возвел свою обычность в десятую степень, если можно так выразиться. Кстати, математики в Обителях сдавались первыми: записывать цифры тоже было запрещено, и их мозги не выдерживали такого напряжения. Видимо, рисовать им религия не позволяла. Болваны ограниченные, что с них взять.

Перед выходом из ИУ я заполнял стандартную анкету: куда отправлюсь, чем займусь. Место назначения — это общага максимально близко к бывшему месту прописки. Даже с возможностью вернуть или компенсировать имущество, если оно вообще у тебя было до заключения.

Что ж, в анкете я написал… Вернее, надиктовал. Естественно, после переворота нам вновь позволили писать и даже читать. Мои руки кое-как вспомнили навык письма, но я больше не верил в надежность слов. А если бы я сбился и начал рисовать, то выдал бы себя, и меня бы наверняка обыскали, отобрав уже тысячи раз проверенные рисунки. Просто на всякий случай.

Так вот, в анкете я указал, что проследую до места назначения, устроюсь на работу по специальности (благо освобожденным теперь давали квоты на трудоустройство) и постараюсь найти родственников.

За моей спиной беззвучно закрылись ворота Исправительного Учреждения №19835 Системы Осуществления Наказаний. До райцентра было километров семь по трассе. Попуток и автобусов здесь отродясь не каталось, так что я просто поправил рюкзак и зашагал вперед, осмотрительно распределяя силы и дыхание. Увы, все эскизы сохранить не удалось, их было слишком много, так что унес с собой самое важное. Еще в рюкзаке лежали зубная щетка, пара комплектов казённой одежды, пошитой для освобожденных по гражданским лекалам, и почти сточенные трофейные карандаши, которые я выиграл в честной драке лет семнадцать назад.

В райцентре таким, как я, полагался бесплатный билет на автобус или поезд по предъявлении документов: паспорта и карточки для начисления базового пособия. Пособие — дело хорошее, без него сложновато придётся. Но — не судьба.

Почти дойдя до райцентра, я свернул на просёлок, ведущий к границе с соседней областью, и выбросил карточку. Хотя наша родина позаботилась о нас и свергла ортодоксов, религия все еще определяла слишком многие сферы жизни. Как и двадцать пять лет назад, я ратовал за лучшую жизнь для своей страны. Вот только восторженный мальчик-гуманист остался в зале славы Клуба 27.

А я — что ж, в своих художественных экспериментах я нашел для себя некоторые ответы на главный вопрос. И именно эти ответы теперь готов подарить всему миру, начав со своей страны. И первым станет мой самый любимый ответ, ради которого я выжил в монастыре своих иллюзий. Вы не смогли сломать меня. А я вас — смогу.

Корабль плывет

Вечная весна в одиночной камере…

Когда мне было двадцать, больше всего на свете я боялся сделать неправильный выбор. К двадцати пяти я стал истинным виртуозом в области избегания выбора. Именно тогда мировая экономика перевернулась, как парусник с пробитым днищем, и пошла ко дну. Мы барахтались на поверхности, наши одежды и принципы тянули вниз. Тогда-то я и решил хоть раз в жизни сделать выбор. Не тот, что делал вслепую, доверившись более опытным и знающим, начальству, девушке, маме. А свой собственный — следуя интуиции.

Что я могу сказать, почти полвека спустя мой выбор всё еще кажется мне более чем верным. Экономика живучая тварь: мы построили сначала плоты, потом лодочки, а еще через полтора десятка лет смогли собрать, как крейсер из лего, наши корпорации. Об этом легко и весело говорить. Когда в растерянности не просто все вокруг, а весь мир, одного самоуверенного клерка достаточно, чтобы построить новую финансовую империю. Правда, клерк будет потом плохо спать, уверенный, что его вот-вот раскусят и сдадут куда следует. Мне снились кошмары, даже когда все эти «куда следует» уже принадлежали мне. Кажется, не зря в моей молодости все от мала до велика ходили к психотерапевтам. Как же жаль, что в наше время за психическое и моральное благополучие человечества отвечают лишь наши маленькие друзья.

Нет, это надо было додуматься — назваться «маленькими друзьями». С маленькой буквы. В мире осталось так мало стран, где они не имеют власти, что, пожалуй, только Божье чудо позволило мне вовремя увезти свое драгоценное семейство именно в одну из них. Кстати, поминать бога, да еще с большой буквы у нас уже давно не принято. Не то что в моей босоногой юности. Впрочем, я не ходил босиком с тех пор, как последний раз побывал в деревне у бабушки. Моя бабушка умерла, когда мне было десять, и я большую часть жизни сожалел, что она не застала расцвета моей империи. Ох, я бы ей купил лучших коров, нанял лучших доярок, и стала бы она главным советником по вопросам сельского хозяйства при правительстве, уж я бы постарался.

Но я отвлекся. Наши маленькие друзья едят мало, а говорят много. Первое время все на полном серьезе болтали, что они пришли из Шамбалы. А они только и делали, что снисходительно улыбались. Выглядели — точь-в-точь как тибетские монахи, только одеты потеплее и не так ярко. Мы поначалу очень им радовались. Классические религии себя изжили и угрожали нам новым экономическим потопом. Мне и моими коллегами (советники по экономике были уже у каждого из новых мировых правительств) пришлось приложить немало усилий, чтобы мир стал полностью светским. Шамбалийцы, как мы их звали для краткости, казались свежим решением. Мы очень хорошо на них заработали в первые годы: строили им резиденции, паломники приносили нам миллиарды. Все равно сами наши «друзья» в деньгах заинтересованы не были, а только вещали о забытых заповедях. Внешне это была странная смесь христианства и экзистенциальной психотерапии под маской буддизма.

Когда мы поняли, что теперь уже не парусник, а весь наш королевский флот идет ко дну — не в прямом смысле, а исключительно в метафорическом, — было уже поздно. Человечество продрало глаза, посмотрело на нас как-то осоловело и переоделось в монашеские одежды. Слишком много метафор, но если я расскажу все как есть, то просто умру от горя.

Итак, несколько государств, слишком инертных, чтобы поддаться новой философии, закрыли границы. И в одном из таких государств теперь живут мои дети, внуки, их друзья, няни, кураторы их образования, парикмахеры, личные водители… Всех и не упомнишь. У них отличные дома, лучшая одежда и пища (в сложившихся обстоятельствах, конечно, а не в абсолютном смысле). А я живу в чудесном новом мире. Я очень ему благодарен. Ха-ха-ха!

Я перечитал всё написанное и откашлялся. В университете я неплохо изучил историю. Эти знания и простой житейский опыт в один голос кричали: всех советников и их аппараты казнят. Но наши маленькие друзья, видимо, воспитывались вне истории. Поэтому они нас просто изгнали.

Я запрокинул голову и долго смотрел на ржавый бок моего корабля. Я живу на корабле, который стоит на пологом берегу чахлой речки. Здесь, под стеной моей корабельной крепости, у меня натуральное хозяйство: огород, садик кривых плодовых деревьев, никакой животной пищи. Продукты вроде круп и сахара, а заодно садовый инвентарь, мыло и некоторые другие мелочи раз в полгода доставляет дрон без опознавательных знаков. Я, конечно, могу пойти… куда-нибудь. Но у меня нет средств связи, а научиться ориентироваться по звездам я как-то не догадался: не готовила меня жизнь к отшельничеству.

Вместе с продуктами наши маленькие друзья присылают мне задания для кармической отработки. В карму они не верят, но мне кажется, это более чем подходящее название. Вот, например, на это полугодие мне было задано подумать, хочу ли я прожить свою жизнь по-другому. Хочу ли я нести ответственность за все свои решения сразу, а не пост-фактум. Они всегда формулируют в настоящем времени. Как будто можно взять и переписать всю жизнь набело. Они мне даже не забыли прислать копию обвинительного заключения. Там примерно десять томов злодеяний. А ведь я даже никого не убил! По крайней мере, своими руками или прямым приказом.

А я вот что думаю: моя жизнь была прекрасна. Я брал на себя ответственность. Я позволял другим делать выбор и выживать. Я вернул миру мир, в конце-то концов! (Хорошо, не я один, но все прочие советники по экономике всегда казались мне далекими незнакомцами, чей вклад я не могу оценить объективно). Я дал своей семье лучшее из возможного — и прежде, и сейчас. Так стоит ли сомневаться? Я никогда не выберу иного. Мой корабль плывет.

Аэропорт

— Пойдем в Аэропорт! — воодушевлённо предложила я.
— Аэ-ропорт, — передразнил меня брат. Мне стало немного стыдно за то, что я произношу старые слова с таким благоговением. Благоговение вышло из моды, когда разобрали в целях оптимизации пространств последнюю церковь. Старые слова звучали как заклинания, хотя еще наши родители застали время, когда они звучали как предостережения.

Брат был мне не родным: наши родители вместе ходили в школу — когда в школу еще ходили. Она находилась в отдельных зданиях на расстоянии от дома, и можно было ее прогуливать, болтать ногами, сидя на крыльце соседнего кинотеатра, есть бутерброд из мягкой булки и жилистой ветчины. Если бы я писала слова на бумаге, я бы не пожалела чернил, чтобы вывести их с заглавных букв.

Оптимизация помогла нашим родителям выжить, а нам — родиться, и теперь мы могли уходить на каникулы, если достаточно прилежно учились; пару месяцев в году бегать по снегу, засыпавшему неиспользуемые территории; есть цельнозерновой хлеб с ароматным соевым ломтём; копить баллы в мечтах о перемещении в другой сектор, где можно увидеть голографические копии старых городов.

Я не мечтала о других секторах. Наш сектор оставался, несмотря на все преимущества оптимизации, довольно бедным, и благодаря этому «проклятию», которое нельзя было упоминать в положительном ключе, у нас остались они — Аэропорт, Сортировочная, Тру-бо-про-ка-тозавод и множество других призрачных монстров, которые заглядывали в глаза редким гостям вроде меня и безмолвно или с помощью скрипов и ветра о чем-то просили. Я не понимала, о чем. А мой брат и вовсе не слышал — он ходил со мной за компанию, потому что в нашем возрасте ходить поодиночке не рекомендуется властями.

Вот бы я встретила кого-то, у кого можно попросить за них! Даже если бы у меня был только один пункт пожеланий! Я бы попросила, чтобы аэробусам снова разрешили летать. А пока мы с братом бегали между огромных туш, почти слившихся со снегом, и играли в аэрогонки, хотя родители утверждали, что Аэропорт предназначен не для гонок, а для перемещения между секторами. Но что они вообще понимают?

Сокольники

Ах, видеть бы мне глазами сокола,
И в воздух бы мне на крыльях сокола,
В той чужой соколиной стране,
Да не во сне, а где-то около.

Неживой-немёртвый, прихрамывая на одну из своих скрипучих металлических ног, вышагивал туда-сюда перед одним из Мест Силы. Родители не разрешали уходить далеко от дома, но уж очень хотелось поглядеть поближе на это создание, раз мы наконец-то переехали из дальнего приоградья в самый Град.

Градов, говорят, много сохранилось, но мы и до этого-то половину моей жизни добирались. Порой приходилось пережидать и по году, прежде чем на тракт снова можно было выйти. В этом году погода нам благоволила: непроглядно-серый дождь почти не прекращался, и страшная морда Свет-Огня почти не показывалась на серебристом небе.

Неживой-немертвый тоже был серебристый. Родители сохранили для нас с сестрой байки своих прадедов о том, что такого серебристого раньше много было. Они даже с благоговением в голосе шептали, что темно-бурые повозки с цветными разводами, на которых мы и жили, и путешествовали, тоже когда-то были именно такими. Ну да, деды-то чего только не сочиняли. Еще и что повозки сами ездили, прям как неживой-немертвый сам ходит. Я, если честно, не верил, что он не человек, пока не подкрался так близко, чтобы можно было услышать дыхание. Но услышал только грустный скрежет. Страж Места Силы был закутан в плотный брезент — такой и у нас был, он защищал нашу повозку от смертоносных лучей, пока мы вынуждены были прятаться под землей. Зачем защищаться от дождя, я не очень понимал, но, наверно, Стражам виднее.

Хотел бы я спуститься в Место Силы. Говорят, на время горения Свет-Огня туда пускают всех, кто достойно проявил себя на службе в Граде, а для моих родителей это не составит труда: сказители, да еще заставшие живых дедов, здесь ценятся высоко. А такие, как наша семья, сберёгшие несколько настоящих книг с буквицей, и вовсе могли рассчитывать на вечно-серое, безопасное житие, даже если дождь задержится в своих небесных чертогах и не придет вовремя.

Имя моей веры

Я проснулась ни свет, ни заря. Ни света, ни зари здесь просто нет. Даже электричества нет — только крошечный вечный генератор, который питает и электропроводку, и отопление, и даже огород за моим бревенчатым домиком, построенным так давно, что и лес вокруг о том не помнит. Мой лес вообще мало что помнит: он слишком молод. А вот я еще помню те дни, когда тут стоял поселок, принадлежавший научно-исследовательскому институту. Солнце тогда вставало на востоке каждое утро, и по вечерам люди любовались разноцветными закатами.

Я еще помню те времена, когда продолжительность жизни людей, вещей и фантазий измерялась календарями. Мне было тринадцать, я запоем читала боевое фэнтези и собиралась стать учителем литературы. Мои амбиции были столь грандиозны, что я намеревалась заслужить звание Учитель Года, стать заметным общественным деятелем, уйти в политику, дослужиться до Министра образования и полностью переформатировать сложившуюся систему преподавания гуманитарных наук. В общем, я была маленьким предвестником апокалипсиса.

Именно тогда ученые-литературоведы совершенно случайно совершили прорыв в области квантовой физики. Новорожденную научную отрасль назвали теоретическим экстрареализмом, а его пионеры стали без стеснения именовать себя теормагами. Едва ли через десятилетие за ними подоспели и маги-практики. Мир окончательно изменился.

Теперь уже трудно сказать, в чем именно состояло самое первое, роковое открытие. Из учебников истории и сетевых поисковиков такие детали вымарываются в первую очередь. Но в общем и целом суть новой науки сводилась к тому, что определенные манипуляции на стыке высокотехнологичных квантовых экспериментов и литературоведческого анализа приводят к тому, что мироздание лопается, а на месте разрыва его ткань выворачивается наизнанку. Магия и экстрасенсорика перестают быть пустыми фантазиями. Главное, добиться энергетического баланса. При должном техническом оснащении это оказалось не так сложно.

Если по-простому, теперь благодаря магическому воздействию на мир одной рыбой можно накормить тысячу голодных; у рака больше нет шансов полакомиться неокрепшими детскими телами; старость становится не проклятием, а привилегией.

Проснувшись, я первым делом смотрю в зеркало. Оно помогает вспомнить, что мне не снятся сны. И всё то, что в первые секунды после пробуждения казалось сумбурным сновидением, навеянным прочитанной книгой, на самом деле лишь заплывшие свечным парафином воспоминания.

К окончанию школы я уже знала, что за мной — будущее. К черту пост Министра, к черту педагогику. Все филфаки обзавелись военными кафедрами соответствующей направленности, поступить туда было настолько же сложно, насколько престижно. Причем даже взятки не помогали — на новую, еще даже не утвержденную официально специальность брали только по-настоящему лучших претендентов. Я была целеустремленной и находчивой.

Аспирантуры по нашему направлению еще, конечно, не было. Поэтому я защитила кандидатскую по лингвистике и параллельно окончила — с немалым трудом — заочку на физмате. Когда наконец и теормагическая аспирантура появилась в нескольких топовых университетах, я уже могла не переживать, что слишком занята и не успеваю в ней поучиться: я преподавала и писала учебники для тех, кто шел следом за мной. Это было круче, чем стать министром.

Если бы прямо сейчас, за вкусным и красивым завтраком из синтезированных белков и углеводов, меня спросили, чего я хочу, я бы не покривила душой, ответив: состариться и умереть в окружении благодарных учеников. Слышать свое имя со сцены во время присуждения им всевозможных премий и званий. Знать, что мои монографии не просто стоят на полках в архивах спецслужб, но и переиздаются, цитируются и дают опору для новых открытий.

Но я смотрю в пыльное зеркало и вижу женщину, едва ли достигшую тридцати. Мое имя никто не произносил уже полторы сотни лет. За стенами моего дома шелестят деревья и поют дикие звери.

Когда теормагия ядовитым потоком хлынула из лабораторий на улицы и стала прикладным инструментом улучшения жизни, за влияние в этой сфере немедленно развернулась борьба между транснациональными корпорациями. Поначалу стихийно разросся черный рынок. За довольно простые магические операции люди безрассудно отдавали свою память, эмоции, самость и человечность. Но международный контролирующий орган подоспел вовремя, серьезных жертв удалось избежать.

Всего пара десятилетий, и магия стала неотъемлемой частью нашей жизни. Глобальные системы заклинаний, созданные в то время, действуют по сей день (или ночь, если солнце так и не встанет в ближайшие часы). Они охватывают все сферы жизни человечества, и едва ли можно найти хоть одну область, которую не затронули перемены.

Тогда не удалось измерить, на какой срок хватит магического потенциала заклинаний — время перестало быть линейным и предсказуемым. Жизни тех, кто трудился на передовой революционной науки, растянулись, как пузырь из жвачки. Мы упивались бессмертием, похожим на безлимитный интернет, которым в те времена баловались мобильные операторы: номинально он был безграничен, а на практике в любой момент слишком увлеченному фанату ютуба могло прилететь сообщение о том, что он исчерпал трафик.

В те же годы на неопределенный срок были заморожены космические программы. Колония на Марсе едва обзавелась собственной системой полного жизнеобеспечения и тут же в панике объявила себя независимой территорией, навсегда перестав отвечать на сообщения. Все религиозные институты, как и подобает флагманам бизнеса, быстро ввели в обращение магические ритуалы по приятным ценам с тщательно продуманной бонусной системой. Пережив всплеск преступности, мир отряхнулся и оделся в белые одежды добродетельности.

Тем временем магия перестала стоить так дорого: для активации разрывов мироздания научились использовать ресурсы животных и растений. Однако золотой век доступной прикладной магии продлился недолго. Растения объявили нам войну и ушли в глухую оборону. Животные за счет магического влияния приобрели явные черты разумности и при помощи зоозащитников получили права, почти равные человеческим, — например, право на неприкосновенность жизни и здоровья. Наступил магический кризис, и вся новая магия стала достоянием элит. И ученых.

Каждое новое воздействие на реальность стало бесценным. Но мы не стояли на месте. Примерно через век мы нашли дешевый и безотказный способ творить магию. Была одна проблема. Человечество не могло себе его позволить.

Магия затрагивает глубинные системы информационных полей и оказывает необратимое воздействие на бессознательное, как личное, так и коллективное. Провоцирует коллективное безумие, если не соблюдать технику безопасности. А всего-то нужно отдать свое имя.

После завтрака я иду в огород, делаю зарядку, беседую с деревьями. Они не особенно хорошо понимают по-человечьи, но дикие звери любят меня и не дают в обиду, приходя на помощь в спорных вопросах. Собственно, огород для меня выбили именно звери. Если мне удастся вырастить овощи, я смогу сократить количество синтезируемой пищи и сэкономить энергию генератора для своих исследований. За последние полвека я почти не продвинулась, но не теряю надежды. Спустя столько магических воздействий я снова стала измерять время годами. У меня получается плохо и не точно, но лучше что-то, чем ничего.

Нам кажется, что имя — это просто набор букв в паспорте или над заголовком твоего произведения: книги, фильма, картины. (Правда, книги теперь пишут по большей части научные и научно-популярные, а картины предпочитают транслировать напрямую из воображения художника в зрительные центры всех желающих).

Имя — это нечто вроде генокода. Оно определяет не только нас, но и реальность вокруг нас. Отдавший имя получает доступ к безграничному магическому влиянию — или сгорает в мгновение ока. За большие деньги и, главное, за мощные заклинания нанимались добровольцы. Те, кому было нечего терять или, наоборот, слишком хотелось что-то отыскать за гранью собственного бытия. Среди них было множество деятелей искусства, религиозных фанатиков и просто несчастливых людей. Из ученых моего уровня на этот эксперимент не решился никто.

Вернее, так написано в учебниках.

Однажды мне приснился странный сон. Я не запомнила ничего, кроме ощущения конца. Мой мозг, который уже больше века работал на пределе возможностей, за гранью сознания вычислил, что еще немного (сто лет или тысяча? Я не знала ответа), и количество разрывов превысит все допустимые лимиты. Мир закончится.

Меня не стали слушать. Я выглядела юной и глупой, но все знали, что я — одна из первых. Подозревали, что мой мозг износился, что его изгрызла старость, и мне пора на покой.

Прежде чем сесть за работу, я достаю из нижнего ящика стола свои документы. Номера удостоверений тщательно замазаны несмываемой краской. Имя владельца невозможно прочитать. Мои книги изъяты из истории и памяти. Мои открытия впаяны в ткань науки как ее неотъемлемая, неотчуждаемая часть. Я не знаю своего имени. У меня его больше нет. И меня больше нет.

Всё, что у меня осталось, это несколько теорий и бессчётные попытки их экспериментально подтвердить. Я без устали генерирую минимальные заклинания, которые должны однажды вырасти в одно глобальное магическое воздействие. Я верю, что оно сотрёт все предыдущие действия, зашьет разрывы и вернет реальность туда, откуда мы выдрали ее с корнем. Дикие звери именно так объяснили суть моей работы растениям. Те прониклись глубиной миссии и сплели вокруг меня свой лесной кокон. Поэтому никто из моих бывших соратников не знает, где меня искать и удалось ли мне выжить, отдав имя.

Апокалипсис сейчас

К такому меня жизнь не готовила.

В тусклом коридоре, среди бесконечного ряда одинаковых дверей я еле нашел нужную. На табличках без номеров значились должности: «Инспектор 2 категории», «Старший инспектор», «Заместитель старшего инспектора» и бессчетное число подобных. Едва не потеряв самообладание, я все же отыскал нужную дверь: с надписью «Инспектор 1 категории Петровских А.С.». Задача была проста и понятна: войти, выполнить поручение, выйти. На всё про всё около десяти минут, из них две — запасные, одна — критическая. Я понятия не имел, чем этот неведомый Петровских насолил моему поручителю, но это и не должно было меня волновать. Может, фамилия слишком замороченная или разрешение какое не подписал.

Я робко, как и полагается визитеру инспектора, постучался — и открыл дверь, не дожидаясь ответа.

Петровских А.С. подняла на меня холодные, как ледники на могилах динозавров, глаза. Ее длинные ногти все еще постукивали по клавиатуре, но взгляд уже сверлил меня, нанизывая, как использованный бланк, на длинную спицу родом из Советского Союза.

— Нафига тебе очки очки без диоптрий? — выпалил я первое, что пришло мне в голову.
— А вы што, окулист? — она растягивала звук «ш» так, словно он был гласной, работающей среди согласных под прикрытием. Критическая минута истекла, насмешливо закапали запасные.
— Присаживайтесь. Что у вас? — не дождавшись моего ответа, А.С. утратила яркость и попыталась было вернуться к своей маскировке под обычную тётку из госучреждения.

Я присел. На край стула. Поручение было провалено.

Раньше, чем она взглянула на меня, мои натренированные глаза выхватили надпись на табличке, раскорячившейся посреди ее стола: Инспектор 1 категории Петровских Апокалиптика Сергеевна.

Мой учитель, царствие ему подзвёздное и всепламенеющее, говорил так: ты поймешь с первого взгляда. Учителя не было уже лет пятнадцать, никого из нашего ордена я не видел немногим меньше. Пожалуй, и ордена как такового уже не существовало. Логично: пришествие не состоялось, миру ничто не угрожало, так зачем нам продолжать свои поиски?

— Вы не ошиблись дверью? — поинтересовалась А.С. строго и укоряюще.
— Лучше бы ошибся. Если ты не планировала суицид ровно через четыре минуты, собирай манатки и валим отсюда.

Ее лицо исказилось обиженной, совершенно детской гримасой. Девочки, которые делают карьеру чиновников, всегда стараются выглядеть старше своих лет. Она неплохо справилась: очки и нарочито устаревший макияж действительно добавляли ей десять лет. Но теперь мне даже в ее паспорт смотреть было не нужно.

Она смахнула со стола в увесистую дамскую сумочку какие-то бумажки, помедлив пару секунд (которых у нас, конечно, не было), бросила туда же пузатую стеклянную статуэтку неведомого зверька. Я протянул ей руку, и мы побежали.

Апокалиптика Сергеевна Петровских являла собой трагический пример того, что имя действительно определяет судьбу. К сожалению, в данном конкретном случае речь шла о судьбе целого мира. Она родилась 21 декабря 2012-го и за 24 года наслушалась всевозможных шуточек, реагировать на которые считала ниже своего достоинства. Ей такое и в голову не могло прийти, но в этих шуточках доля шутки была настолько мала, что, сумев ее вычислить, ее отец наверняка получил бы то признание, которого так жаждал.

Увы, Сергей Петровских был доктором физических наук. Всю свою жизнь он положил на то, чтобы получить Нобелевскую премию. И снова увы: в области тщеславия ее не выдавали. А в области физики его открытия вновь и вновь отставали на пару шагов от лауреатов. В общем, Липа росла в мрачной атмосфере неоправданных ожиданий и всеми силами старалась их оправдать. А поскольку в физике она не понимала вообще ничего, компенсировать этот изъян пришлось учебой на дипломата и тщательно продуманной карьерой.

— Ты назвал меня Липой? Меня еще никогда не называли деревом! — рассмеялась А.С., бывший инспектор 1 категории, прихлебывая обжигающий чай из одноразового стакана: чем богаты, как говорится.
— Как же тебя звали родители? — с искренним интересом вернул я вопрос.
— Апокалиптикой, — ответила девушка таким тоном, словно ей еще никогда не приходилось объяснять настолько банальные вещи. Сняв очки и размазав помаду о стакан, она наконец-то стала похожа на недавнюю выпускницу магистратуры. Правда, не международных отношений, а свободных искусств. А чем, как не искусством, можно считать пришествие конца света?

Матушка Апокалиптики Сергеевны была та еще юмористка. Уместнее было бы сказать: экзорцистка. С Сергеем Петровских она встретилась в тот момент, когда его настиг сильнейший нервный срыв, больше напоминавший одержимость бесами, и была она ни много ни мало психиатром. Но душа ее всегда лежала к эзотерическим наукам, так что в свободное от приема пациентов время она училась на таролога, а вскоре после замужества открыла частную практику — уютный центр транс-астральных исследований. В конец света, однако, ни мать, ни отец Апокалиптики не верили. Так что имя дочери выбрали в лучших традициях пост-иронии, которая в то время еще только готовилась прийти в мир.

Итак, чем мы располагали спустя полсуток после того, как я провалил свое последнее, как теперь выяснилось, задание? Во-первых. Клиент в результате непредвиденных обстоятельств остался жив. Ни повторить операцию, ни выплатить поручителю неустойку с передачей дела рекомендованному коллеге не представляется возможным.

Во-вторых. Тут следует непереводимая ввиду своей нецензурности игра слов. Дело в том, что наш орден был основан потомками индейцев майя, тех самых, что предсказали конец света. Нашей задачей было в указанный момент настигнуть очаг пришествия и остановить его посредством особых ритуалов. Грубо говоря, уничтожить анти-Мессию, будь он человеком, животным, младенцем или ядерной бомбой. Вот только очаг мы так и не нашли. И дальнейшие поиски также не увенчались успехом. После смерти учителя мы еще пытались нести свою миссию, но в итоге разбрелись кто куда, став в основном наемниками. Некоторые особо впечатлительные покончили с собой, ведь их глубокая и чистая вера оказалась всего лишь большим всемирным пуком.

В-третьих. Пусть и с опозданием, кто-то более удачливый, а может, просто владеющий более современными технологиями — сколько лет-то прошло! — вычислил очаг и решил по-тихому его убрать. Казалось бы, я должен обрадоваться: вот и настал момент истины, я могу выполнить свою миссию, да еще и бабла срубить на этом (в ордене мы вели аскетичный образ жизни, какое уж там бабло).

Липа улыбалась мне доверчиво и открыто. Кажется, она впервые в жизни столкнулась с тем, что кто-то обратил внимание не на ее достижения, должностные обязанности или соответствие ожиданиям — а на неё. Вот сидит живая девочка, а через несколько минут она должна стать мертвой: объект устранен. И вдруг для кого-то оказалась важнее девочка, а не что она должна.

Меня трясло. Я бы назвал это экстатическим переживанием, если бы такое слово было уместно в моей полуподвальной конуре. На сорок первому году жизни, открыв невзрачную казённую дверь, я увидел, как моя вера восстала из пепла. Едва она на меня посмотрела, я понял, что не зря столько лет топтал землю. Всё было правдой. Но так же отчетливо я понял и другое: даже если Апокалиптика Сергеевна Петровских и собиралась уничтожить мир (сама она была об этом ни сном ни духом), я не намеревался позволить какому-то безликому «поручителю» снова уничтожить мою веру и ту правду, на которой она зиждется.

В-четвертых, я банально влюбился.

27.03-29.10.2020

Мечты о конце света
Апокалипсис на все случаи жизни в 11 дизайнерских решениях

Хронояндекс
Собачья верность
Возвращение в Эдем
Превратности адаптации
Доступная мечта
Клуб 27
Корабль плывет
Аэропорт
Сокольники
Имя моей веры
Апокалипсис сейчас