8 снов о женщине, с которой спала не я
Snow Red
Знаешь, я перестала влюбляться. Мне нравилось влюбляться в тебя, снова и снова, каждый раз это была разная влюблённость — то смешная, то отчаянная, то всепобеждающая. Но однажды я увидела, как влюбляешься ты. Мне показалось, что ты оголодавший волк на исходе зимы, под твоими лапами проваливается умирающий снег, и ты раздираешь желтеющими на солнце зубами труп огромной сторожевой собаки. Ты так сильно влюбился, что у неё не достало сил удержать тебя на подступах к её владениям.
Я перестала влюбляться, чтобы не увидеть в гаснущих глазах отражение голодного волка — такого же жуткого, неотвратимо наступающего, уходящего с места побоища. Сожрав свою добычу, ты издавал странные звуки. Мне сначала показалось, что это сытая песенка самодовольства. Но я присмотрелась: твои взъерошенные бока вздымались болезненно и резко. Ты тихо скулил от тоски, и у тебя не было сил вернуться в свое логово, не было сил отмыть морду и подумать о наступающем неотвратимо лете.
Я протянула руку к разодранной собачьей шкуре, на ней уже не осталось тепла твоего дыхания, шерсть слиплась и замёрзла. Я подумала, что чем сильнее в тебя влюбляюсь, тем меньше у меня шансов остаться в мире с собой. Я оплакала тебя и собаку, и всех голодных волков, которые скреблись в мои ребра и жалобно тявкали, пытаясь стряхнуть с морды алый палантин, заслоняющий от них тебя. Не видя их морд, я могла выдумать вместо них мудрых драконов, верных принцесс и благородных придворных волшебников — любую любовь на все случаи жизни.
Я отвернулась от пятна талого снега и придумала себя — без мельтешения алого полотна перед глазами, без голодных спазмов и без обманчивой пелены близорукости. Я разучилась влюбляться.
28.01.20
Сны перед грозой
Незнакомая девушка, на полжизни младше меня, протянула руку и потрепала музыканта по загривку. В то же мгновение мое сердце разбилось.
— Блядь, — сказал он охрипшим после концерта голосом, когда угас звон осколков. Под его старыми кедами растекалась лужа, шипела и пенилась. Он скривил губы: едва ополовиненная бутылка пива была сомнительной ценностью, но он все же был разочарован своим невезением. Кажется, оно преследовало его весь день. Мне же определенно повезло: оказывается, это было не моё сердце.
Впрочем, радоваться мне было нечему: пивная пена под нашими ногами давно осела, а в ушах продолжало шипеть, мне стало трудно дышать, и тяжелый страх серыми клочьями свисал с моих плеч, пальцев, лопаток. Я не могла пошевелиться.
Наш друг протянул неудачливому музыканту свой стакан, но девушка забрала его хозяйским жестом, глотнула с оценивающим видом и только тогда отдала тому, кому он предназначался. У меня темнело в глазах, и я забывала слова. Мысленно я уже спустилась под землю, села под распахнутую настежь форточку, подключилась к вайфаю, потыкала в рекламные баннеры, чтобы интернет скорее загрузился, открыла его профиль и недрогнувшей рукой нажала на «удалить». Это был отличный план, решающий все мои проблемы на ближайшую жизнь. Кроме одной: я не могла вдохнуть, я не могла встать, я не могла отвести глаз от незнакомой девушки. Музыкант обратился к ней по имени, и я вспомнила: неделю назад, где-то на срезе ночи, разорванной грозовыми раскатами, мне приснилось, как он меня разлюбил. Мне стало смешно от ее имени: отличавшегося от моего на одну букву. Раскаты грома приблизились, и на террасе клуба стало темнее.
Через пару минут этого вынужденного созерцания морок рассеялся, и я поняла, что она младше меня отнюдь не на полжизни — скорее уж я младше нее на одного никогда не любившего меня мужчину.
Он смял опустевший пластиковый стакан, и меня оглушило мерзким хрустом: гроза сомкнула челюсти, я не успела уйти. Наш друг плотнее закутался в осеннюю парку, над которой еще час назад мы дружно смеялись: лето обступило нас душной толпой на танцполе.
Я поднялась с места, не чувствуя под собой ни ног, ни пола, ни земли, ни руки, на которую могла бы опереться. Проскрипела сквозь зубы: проводи меня. Музыкант закатил глаза: мне и здесь хорошо, какого чёрта?
— Я ухожу, — сказала я громко и жутко, над нами полыхнула раскидистым деревом молния. Такие деревья росли в эльфийских столицах, но я не была похожа на эльфийскую деву, а он — на смертного воителя, победившего темного властелина. Легенды писали не про нас, так что у меня был шанс добежать до метро и не промокнуть. Еще у меня был зонтик.
Но он поднялся с места. Девушка хотела последовать за ним, он сказал ей что-то на ухо, она натянуто улыбнулась и ушла в бар. Я вышла на улицу. Дождь не начинался, я распахнула зонтик и не знала, зачем музыкант вышел вместе со мной. Мне казалось, что я сейчас утону. У меня потемнело в глазах, и я привалилась к стене, присев на торчащую балку, он что-то сказал, но я ничего не слышала и с трудом различала его лицо. Ливень расчертил воздух разводами сажи и смазал все слова в непрекращающийся гул. Музыкант стоял под ледяным дождем в одной футболке и орал на меня, мои пальцы сомкнулись на его запястье, он не мог уйти, я не могла встать, он просил отпустить его руку и убеждал меня, что умрет от воспаления легких, а я только повторяла, что ухожу, и закольцованным сэмплом отвечала «нет» на каждую его фразу.
Наконец я смогла вдохнуть. Приблизилась к нему и сказала:
— Что происходит?
— Я. Ищу. Жизнь.
Он не мог посмотреть мне в лицо, ему было страшно умереть, дождь облизывал его плечи и сматывал волосы в канаты.
— Потерял, что ли? — недобро усмехнулась я.
— Тебя потерял.
Я шагнула еще ближе, двумя руками перехватив зонт, чтобы он замер ровно над нами.
В том злополучном сне музыкант поцеловал меня, у него был такой вид, словно он умирает. Я не ответила на поцелуй, мои глаза наполнились слезами, и я проснулась.
Он уткнулся мокрым лбом в мой лоб и смотрел на меня мутно-виноградными глазами. Гроза махнула хвостом и потрусила прочь. Вокруг пахло мокрым кирпичом и закатом. Под ногами струился под уклон, к люку, тонкий ручеек радужной воды.
— Нашел? — спросила я, безуспешно пытаясь не рассмеяться.
— Ага. Иди уже. А то еще один разбитый пивас я сегодня точно не переживу.
4.07.19
Краш-тест для русалочки
Я встретила его, когда все песни обо мне уже были написаны, и ему оставалось лишь найти ту несчастливую звезду, под которой они родились. Он нашёл меня. Я катилась на самокате сквозь пылающий в кислотных листьях закат, и ничто не могло вернуть меня к жизни. Я не знала, что жива, и не знала, зачем мне это знание. Я молчала — казалось, мои последние слова произнеслись без моего участия много тысяч дней назад (я забыла, что ещё вчера бойко отвечала на зачёте в университете, я забыла, что однажды я стану специалистом какой-то смертельно важной профессии. Я забыла, как звучит мой голос). Закат облизывал мои колёса и руки, мурашки пробегали по беззащитной коже от каждого столкновения подошвы с асфальтом: я не собиралась сбавлять скорость. Мне хотелось оглохнуть и не слышать, как верещат над головой сгорающие в закатных лучах птицы, маленькие и чахлые, как северные арбузы. Их бледно-розовая кровь забрызгала мои волосы.
Когда в меня на полном ходу врезался его велосипед, я зажмурилась и проехала мимо. Под толщей воды мне не страшны велосипедисты.
Он сдавленно, но очень зло матерился. Чтобы не врезаться в девочку на самокате, вынырнувшую из вечерних теней, он выкрутил руль и въехал в изрезанное морщинами дерево, получив пару совсем не смертельных синяков и не совместимый с жизнью велосипеда счёт на ремонт. Я хотела скрыться под толщею волн, всплеснув изумрудным хвостом на прощание. Но закат отгорел, и от столкновения я мгновенно пришла в себя: последний день моей жизни так и не наступил.
Мы шли с ним бок о бок: я прихрамывала оттого, что слишком резко остановилась, он горько сплевывал под колеса умирающего велика, пока катил, а вернее, тащил его домой. В его квартире было спокойно и страшно. Мои волосы в его зеркалах все время меняли цвет, и я боялась заговорить — боялась не узнать собственный голос. Поэтому говорил он.
Строго говоря, он не говорил, а пел. Велосипедист был музыкантом. Песнопевцем скорее. Мне казалось, что его дом — это мой дом. Что провода в стенах гудят для меня. Что кошка хрустит сухим кормом для меня. Что каждая его песня даёт мне ответ: отчего умирают птицы, отчего я теряю голос, отчего мне страшно остаться в живых дольше, чем до заката.
Наконец я пришла на его концерт. Я сидела на полу и смотрела на сцену, смеялась над тем, как ловко он управляется со всеми этими причудливыми персонажами: слушателями, музыкантами, техниками, барменами. Мне было так радостно и больно от его песен, что я протянула руку и зачерпнула морской воды. Соль обожгла язык и горло, и я разрыдалась, а потом рассмеялась, и его подруги смеялись вместе со мной. А я и не помнила, как громко звучит мой голос.
Он переоделся и вышел курить. Я улыбнулась ему лучезарно и весело, как человек, которому никогда не привидится, как пальцы заката сжимают птичье горло до еле слышного хруста. Я сказала ему так, что услышали даже в баре, под толщей расплывшихся нот: все твои песни обо мне. Я забыла, как мне говорят: не ори.
Я узнала, что день нашей встречи был последним днем его жизни. Он ехал на велике, погруженный в сочинение песни, когда в кармане вздрогнул мобильник. Не сбавляя скорости, он открыл мессенджер, ожидая очередной шутки от той последней женщины (одной из многих последних), что вынуждала его писать песни. Закат отвесил ему пощёчину, оставив на лице алеющий отпечаток. В переливах теней он едва сумел прочитать сообщение. Рука, державшая руль, дрогнула, и он врезался в дерево и только потом заметил, что я смотрю на него, беззвучно хватая воздух ртом, словно воду из пластиковой бутылки.
Первая и единственная, она написала ему: пожалуйста, не звони мне. Никогда.
Он никогда не писал песен из-за меня.
5.10.19
Спутник
Я боюсь засыпать — распадаться на атомы. Твои пальцы перебирают меня, как бусины бисера, если сожмёшь посильнее — раскрошатся, блестящей чешуёй на коже останутся. Не прикасайся ко мне: я хочу думать, что ты мне приснился, что ни одна женщина не отвлечёт тебя от меня, что тебя нет нигде за пределами моих закрытых век. В моих снах ты далек от меня, как спутник далёк от планеты: никогда не сможет приблизиться.
Твои волосы щекочут мне шею, когда я обнимаю тебя на прощание. Твои губы молчат рядом с моим ухом: мне снится твой неразборчивый шёпот. Я боюсь просыпаться: что, если ты скажешь вслух всё, что в моих снах тонкими бусами по запястьям и ключицам моим скользит — чётки твоих признаний, песчинки твоих непростительных извинений.
Песня вагонов метро баюкает меня, я склоняюсь на твое плечо, из больной дремоты меня вырывает твой тихий, будничный голос: «Мы выходим».
Я проглатываю удар — сердца и спутника, слетевшего с орбиты. Ты берешь свою спутницу за руку, бледные губы ее немы, она на меня не смотрит. Я вижу ее в отражении, в черных глубинах стекла. Вы выходите, мне — до конечной.
2.06.19
Радужные разводы
Она стояла посреди фонтана и хохотала, размахивая почти опустевшей бутылкой. Вокруг нее хлестали в августовское небо струи воды, подсвеченные неоном всех цветов радуги. Казалось, что она выпила ящик шампанского, но не осталась довольна, и теперь оно бьет из самой земли, чтобы удовлетворить ее скромные нужды. Я стоял на ступенях фонтана, она манила меня пальцем и снова смеялась, ее волосы вымокли, и тонкое платье соблазнительно облепило хрупкую фигуру. Сумерки надвигались на нас, предательски таясь; маленькие дети глазели на нее сверху, облокотившись на узорчатые перила, и смеялись, пока матери не уводили их, шипя сквозь зубы проклятия.
Я хочу ее всегда и везде, и, зная об этом, она дразнит меня, прикусив язык, отходя всё дальше в объятия пенных струй.
Я не решился войти в фонтан, мне в лицо била алым цветом ее губ надпись «купание запрещено». Я отвернулся и побежал прочь, из-под подошв разлетался песок, и я боялся обернуться: если она ринулась за мной, то наверняка не смотрит на светофоры и дорожные знаки, и последнее, чего мне хочется, — это увидеть, как ее собьет скользкая иномарка, норовящая успеть до конца света и ныряющая под брюхо каждой встречной маршрутке.
Когда мы познакомились, ее волосы были того же цвета, что и подсветка фонтана, — любого цвета, какой ни пожелаешь. Я перебирал пряди дрожащими пальцами, разноцветные волоски разлетались по всей квартире, опутывали провода и забивались под плинтус. Когда она перекрасилась, я все еще помнил о том первом впечатлении.
Она вернулась под утро. Мне хотелось спросить: где ты была? Но она бы ответила, что была дома. Мне хотелось верить, что она живет у меня, но правда была слепа к моим желаниям: на проводе у моей кровати висит ее зубастая цепкая заколка; в прихожей валяется ее обувь; в ванной висит вниз головой ее фен. Под ворохом своих бумаг я нашел даже ее ежедневник. Но она не живет здесь. Она приходит ко мне пожить.
Я хочу ее каждую секунду, и она сворачивает с кухонного стола кружки и немытые тарелки, потому что ей лень идти до кровати, ей лень двигаться, ей лень жить: она приходит ко мне, чтобы я пожил немного с ней, подышал ей в ухо, напоминая, что людям положено дышать. Ее улыбка размазывается по моим щекам, и я долго стою уставившись в грязное зеркало, пока она спит на моей постели, завернувшись в два одеяла, уронив подушку, согнув руку так, словно в любую секунду ожидает появления фотографа из топового фэшн-издания. Потом она переодевает обувь: уносит элегантные резиновые сапожки на неприличном для осенней слякоти каблуке, оставив мне перламутровые босоножки на огромной тракторной подошве, обвешанные булавками и цепочками. Я сую в них ноги и сижу безмолвно и бездыханно на краю кровати, словно это не моя кровать, чешу свои короткие волосы ее расческой такого же цвета, как подсветка фонтана, который вот-вот закроют на зиму, и она больше не вспомнит, как я сбежал от нее.
Она купила эту расческу, как только перекрасила волосы, разглядывала ее под светом люстры и спрашивала меня удивленно и без тени иронии: «Как ты думаешь, кислота — это от слова “киса”? Съедаешь немного и чувствуешь себя кисой с безумным зрением и болезненным нюхом, и слышишь, как под землей ползают кроты, которых можно сожрать, стоит только протянуть лапу и расправить когти…»
Я никогда не звоню ей, чтобы не услышать в трубке оглушительно-радостное, механическое, как техно на ее любимой радиостанции, сообщение «аппарат абонента выключен и никогда не был включен, набранный вами номер не существует». Она приходит ко мне и скребется в дверь, пускает мне в лицо сигаретный дым, едва я открою; сдирает с меня одежду, не успев втащить меня в подъезд; шепчет мне на ухо что-то о вечной, как наша жизнь, любви. Она жмет на неработающий звонок на моей двери, словно знает, что я не включаю музыку и купил новый бесшумный холодильник, лишь бы не дать ей шанса перестать жить со мной.
12.10.19
Генокод
Всегда хотелось цитировать эту реплику из сериала: «мы с первого класса вместе».
В 10-м классе мы, едва познакомившись, спелись настолько, что склеили для урока биологии модель спирали ДНК и сорвали овации. А, нет, овации сорвала шутка одноклассника о том, что мы смоделировали ДНК нашего общего ребёнка. А мы просто покраснели: я от смущения и негодования, а мой друг — от страха, что это дойдёт до его вроде бы-кажется-ну-теперь-уж-точно девушки.
Он всегда платит за меня в баре. Я не пью, поэтому он избавлен от этой самому себе навязанной повинности. Он всегда платит за меня в транспорте, но я езжу только на метро, а он — только на наземке.
Мы всегда вместе. Мне наливают за его счёт, и я пью мелкими глотками скучное «хорошее вино», мечтая о весёлой беспонтовой водке — там, где её наливают, меня никто не ждёт.
Меня никто не ждёт, потому что я прихожу раньше всех, принося с собой шум, стук каблуков, блеск волос, небрежно рассыпанных по плечам.
Мой друг смотрит на меня сквозь бокал с белым вином, пузырьки воздуха свиваются в спирали, и он улыбается, вспомнив старую шутку. Я ненавижу детей, а он не помнит имён своих бывших. Надеюсь, они не родили ему детей, а то это тоже была бы неплохая шутка: доченька, а как зовут твою маму?
Я не знаю имён его бывших. Никто не знает, потому что все видят нас, вращающихся под потолком в осколках дискошара, и есть только настоящее — мгновение, запись на сетчатке, отпечаток пальца, который больше никому не достанется, — мы уникальны.
Он кладет на стойку купюру и просит бармена налить мне что-нибудь в тон моего платья. Почему не в тон твоей рубашки? — хочется спросить мне, но он уже убежал наружу. Когда вернулся, вслед за ним робкими шагами спустилась девушка. Она пыталась быть своей в этом душном, залитом винным светом подвале, а потому смело протянула мне руку и представилась с мягкой улыбкой:
— Лиля.
На её безымянном пальце я увидела тонкое кольцо. Вызывающе тонкое. Именно такими кольцами заявляют миру: мы вместе, но это никого не касается.
— Эльмира, — ответила я столь же сдержанно и пожала руку. Лицо моего друга за её плечом побелело. Если бы он был официантом, бар немедленно залило бы звоном бьющихся бокалов. Но над нами по-прежнему парил невесомый изысканный джаз, и бармен расслабленно мешал дорогие коктейли для наших знакомых и случайных посетителей.
Я залпом выпила что-то, что мне налили (больше никогда не возьму в рот блю-курасао), изящно отставила бокал — так, чтобы луч софита отразился от донышка и ударил кому-нибудь в глаз. Взяла своего друга за руку и громко сказала: мне пора.
— Леля, но ещё же только… — начал было он. Затравленно посмотрел на мою новую знакомую. Я со злостью подумала, что её имя он, видимо, совсем не хочет забывать.
Мое полное имя было позволено произносить вслух только несведущим и приземленным личностям, открывающим мой паспорт, чтобы оформить какой-нибудь важный документ. Всем прочим, начиная с учителей в 10-м классе — даже на вручении аттестатов, — было строго-настрого запрещено его упоминать. Фантастическую конструкцию Ль’Эля придумал мой друг, когда мы раздумывали, станем ли музыкальным дуэтом, когда окончим учёбу, или напишем в соавторстве бестселлер, по которому сами же снимем самый дорогой в мире сериал. Случаи, когда я представлялась полным именем новым знакомым, можно было пересчитать по пальцам. Нет, не безымянным, а вполне конкретным — пальцам одноногой лошади.
Ты самый дорогой в моей жизни сериал, — подумала я, спускаясь под землю. Змеи эскалаторов насмешливо мерцали и переливались, как спирали ДНК. Яростно и несдержанно. Ползли вверх и вниз, совершенно не желая быть вместе.
Через пару месяцев всё, конечно, прояснилось: Лиля, несомненно, была его девушкой — теперь уже столь же бывшей, сколь и незабываемой, а потому уникальной. А вот женой она была чужой. Из этого маленького сюжетного допущения вышел большой и совсем не постановочный скандал с угрозами и другими не менее громкими заявлениями. Даже жаль, что меня не было с ним рядом, чтобы он мог сказать бессмертное «будут стрелять в меня, а зацепят вас».
Однако тем вечером это было слишком похоже на него — взболтать, но не смешивать; смотреть, но не прикасаться; представлять со сцены одну, тайно жениться — на другой.
Я приехала домой. Не снимая туфель и платья, взяла с полки пыльную, помятую временем и переездами модель спирали ДНК и разрезала её ножницами вдоль, ровно посередине. Склеенная бумага хрустела и стонала, словно не готовая принять свою участь. Разделённые надвое, спиральки, несущие сквозь вечность бесценный генокод, свернулись в неопрятные обрывки цветного серпантина, который живёт лишь мгновение после взрыва хлопушки. Их даже выбросить было не жалко. Но я все равно медлила, боясь поверить, что мы действительно не вместе, как и было всегда, даже когда мы были двумя спиральками одной ДНК, протянувшими друг к другу молекулярные мостки творческих порывов.
23.08.19
Одинокий припев
Я хотел спеть с тобой дуэтом лучшую песню в своей жизни. Даже написал для тебя припев. Но моя любовь к тебе закончилась раньше, чем ты его выучила. Да и песня о той любви не стала лучшей в моей жизни, ведь я не собирался умирать.
Я спел ее один, и мне подумалось, что ее запретят через мгновение после релиза: не пристало приличному человеку распевать на всю улицу женские песни. Ты тоже говорила, что мои песни — женские. Что-де ты бы их пела под окнами своей возлюбленной, если бы тебе хватило безумия влюбиться. Я тогда наивно подумал, что ты не решишься влюбиться в девушку.
Сейчас понимаю: ты не рискнула влюбиться ни в кого. Ни в меня, ни в мои песни. Они ложились с тобой в постель, а ты думала, что это пепел от моей сигареты, и стряхивала его с подушки небрежным жестом. На твоих пальцах оседала моя любовь, я видел ее и думал, что это — твоя.
Я смотрю в лужу под ногами и думаю: вот бы влюбиться в того, кто похож на меня. Он бы пел мою песню не женщине, которая не услышит, а мне — со сцены перед многотысячной толпой. Или себе — в ванной, включив воду, чтобы друзья за стеной не узнали, как он оплакивает любовь.
У меня такие глаза, что каждый встречный думает, будто я влюблен. Обязательно в него. У меня такие глаза, что каждая случайная думает, будто она влюблена — в мою песню. Я забыл её выключить, уходя.
Мои песни запретят первыми. Раньше, чем твои глупости. Раньше, чем танцы до утра в клубе с богохульным названием. Ты запретила себе любить меня — я запрещаю тебе меня помнить. Ходи и пой мой прилипчивый нежный припев, подхватив его на любимой радиостанции. Не узнаешь, что так и было задумано.
11.08.20
Поцелуй ноября
У моей девушки серые волосы и бархатное платье до колен. Я заказываю зеленоватый от неоновых ламп мартини, точно отмерив, сколько глотков будет уместно выпить. Она накачивается прозрачным, как глаза бездны, ромом, и у меня на губах остаются язвы от её невесомых поцелуев. Её пальцы скользят по моим запястьям, по моей шее, как холодная цепочка, мокрая от освященной воды. Мне хочется отряхнуться, прижаться к ней всем своим телом, дрожащим от скуки и вязкого ноября.
Она красит губы в тёмно-серый, оставляя отпечатки помады на моих руках. Уходит курить и снова и снова навязчивым движением, призванным принести ей мгновение покоя, мажет рот пепельным пальцем помады. Ей хочется, чтобы её целовала не я.
Я дарю ей немного сбывшихся надежд: отстраняюсь и не целую. Не я или никто — почти как опечатка на конверте с долгожданным письмом. Оно никогда не придёт.
Ноябрь обгладывает кости нашего «мы». Я злюсь: ей скучно со мной и весело с ромом, она закусывает его помадой с собственных губ и чужими случайными шутками. Мне не смешно. Я боюсь выйти в холодный полумрак курилки, обнять её со спины и признать, что это мне с ней скучно.
На дне моих зрачков перекатываются оливки: я мешаю мартини коктейльной соломинкой, и моё платье мерцает ленивым блеском в круговерти кислотных огней.
Платье трещит, как загоревшийся хворост, когда я резко оборачиваюсь на её смех. Ей больше не скучно, она так смеялась, когда я впервые её обняла (от меня пахло ромом и чужими сигаретами).
Моя девушка целует мужчину, который пришёл за ней по следам на пустых бокалах, по словам на зеркалах туалетов, по мелким мерцающим лужам в разбитом асфальте. Когда-то я знала его имя, обменяв это знание на поцелуй, не приносящий удачи. Но прошло слишком много времени, и теперь я знаю лишь, что: мне больше не скучно, мне холодно и привольно под рыдающим небом ноября.
3.10.19
Краш-тест
8 снов о женщине, с которой спала не я
Snow Red
Сны перед грозой
Краш-тест для русалочки
Спутник
Радужные разводы
Генокод
Одинокий припев
Поцелуй ноября
Алина Судиславлева 