миф о сотворении мифа в 8 кадрах
Лекарство от смерти
Мальчику на картинке было лет сорок. Он вцепился пальцами, точно зубами, в микрофон, и замер на краю – сцены, не обрыва.
Почему ты говоришь «мальчику»?
Потому что он застрял где-то между створками дверей, как заржавевший ключ в неподходящей скважине, и стонал на высокой ноте: исцели меня, извлеки меня, излечи меня.
Мальчик смеялся в лицо каждому, кто протягивал ему руку, кто доверчиво глядел в его детские глаза. Неужели ты не слышал историй о том, что Питер Пэн был смертельно болен?
Безумием разве что. Это такая банальность: каждый второй болен безумием. Каждый третий им здоров.
Вылечи меня, – пел мне мальчик с глазами слепца, и я смеялась ему в лицо с холодной издёвкой, подойдя к самому краю сцены: еще чуть-чуть, и вырвала бы микрофонную стойку из его рук. Он смотрел в потолок, закатывал глаза и дразнил публику. Публика рычала и требовала мяса. Официанты приносили мясо, разливали вино по белым скатертям, певец кривился от кислого привкуса презрения, которое жгло ему язык – вытекало песнями из его рта.
Публика приветственно звенела вилками, одобрительно чавкая в сторону сцены: накорми нас, милый, напои нас, дружочек.
Мальчик сползал по стене за кулисами, вцепляясь в горло узловатыми пальцами – старческими и слабыми. Откашлявшись, выходил на бис: голодный, как все мёртвые, напряженный, как немногие живые. Швырял со сцены сет-листы, подаренные поклонницами букеты раздирал и разбрасывал под ногами.
Пригласи его на танец – он из злого веселья наступает на ноги, не попадает в ритм. Только тот, кто знает каждую ноту наизусть, может себе позволить так виртуозно фальшивить. Плевать в лицо любому. Отворачиваться раньше, чем закончится мелодия, и уходить не прощаясь.
Мальчик просит: помоги мне, – но таким, как он, нельзя помочь.
Нельзя сжечь ноты, нельзя выстрелить в упор заговоренной пулей: нет лекарства от вечности, нет лекарства от юности, нет лекарства от смерти.
12.01.17
Муза
Я подарил тебе букет, похожий на пенные гребни волн, разбившихся о прибрежные валуны, и ты застенчиво отводила взгляд, пряталась за пышными лепестками. Приглушенный свет тихого кафе рисовал тени на твоих щеках. Когда я протянул тебе руку, ты снова убежала, не проронив ни слова, только влажный асфальт прохрустел под широкими каблуками. Наутро я не смог найти твоего номера в своем телефоне. Что ж, успокаивал я себя, наверно, не успел переписать: телефоны выскальзывают из моих рук по пять раз на дню и разбиваются каждую субботу, как по расписанию.
Вскоре мы случайно столкнулись на улице: нас буквально пихнули друг к другу обитатели бизнес-центров, ослепленные послеполуденным солнцем и разодетые в стильные костюмы и платья. Муравьиными армиями они спешили в ближайшие кафешки, нарушая все правила пешеходного этикета, чтобы успеть занять столик поуютнее и тем самым скрасить свое недовольство от скудного выбора блюд в бизнес-ланче.
Ты взглянула на меня и даже не поздоровалась. Более того, в следующий раз я увидел в твоих глазах испуг. Ты вышла из метро и летящими шагами бежала вниз по ступеням к автобусной остановке. Вздрогнула и оступилась, встретившись со мной взглядом. Как будто я тебя преследую.
Но одним из бесконечно дождливых весенних вечеров ты, как и прежде, принимала из моих рук цветы, прикрывала глаза, и я не знал, о чем тебя спросить, как нарушить молчание.
Когда я пел для тебя с высокой сцены популярного клуба, в твоих глазах сверкал лёд. Всегда можно сослаться на излишне яркие софиты – но в действительности я плакал на сцене оттого, что твои глаза были полны изучающего любопытства. Отстраненного и холодного, как хромированная арматура под потолком (когда я запрокидывал голову, мне казалось, что крепления не выдержат, и раскаленный прожектор разобьет мне лицо).
Я узнавал тебя по запаху, когда проталкивался через забитый танцпол. В круговерти вечернего метро не находил в себе смелости окликнуть.
В вечернем кафе головокружительно пахло специями, и ты прятала пунцовые щеки за бесстыдно-белыми цветами. Каждый раз я хотел спросить тебя, чем так не угодили мои песни, отчего так зла ты бываешь, когда я пою для тебя. Но не решался. Стараясь скрыть волнение, жевал шоколадный торт, жгуче-горький и приторно-сладкий одновременно.
Наутро из меня вырывались стаями белые птицы, путаясь в нотах, – едва успевал напеть, едва успевал запомнить. Рыдал от счастья петь о тебе.
Ты прошла мимо, задела меня плечом, и я, поборов, робость, воскликнул: «Постой!» Ты обернулась, и лезвие твоего взгляда прорезало мне горло. Я закашлялся и упустил тебя из виду. Потом я надолго заболел, и вместо песен мой дом заполнили кашель и хрип.
За время молчания я написал одну из лучших своих песен. Мне показалось тогда, что я умер.
Ты стояла в толпе и саркастично хлопала в такт овациям: все мои песни тебе приелись. Я малодушно подумал: хорошо, что не взял с собой цветов, ты бы швырнула их в урну не глядя.
Мои лучшие песни, как и худшие, как и самые бездарные, разрывали сердца и заставляли петь со мной в один голос. Тебе было скучно.
Слушатели завороженно взирали на меня, когда зазвучало вступление новой композиции, на лету ловили новый мотив. Лишь твое лицо исказила злая гримаса. Когда первый куплет вырвался на свободу, сквозь собственный голос, сквозь партии инструментов я услышал твой вскрик. И зажмурился, как от удара.
И вспомнил я, как увидел тебя со сцены. Прозрачно-светел был твой лик, мерцали лучи в волосах, когда ты пела со мною в такт.
Как ты протянула мне сет-лист – на нем был записан твой номер. Я так и не осмелился позвонить (я так и не забрал сложенный пополам листок из гримерки).
Как ты окликнула меня в метро и улыбнулась: я побежал сквозь час пик, поперек потока, словно за мною гнался безумец с оскаленными зубами и мутными глазами.
Оглушенный восторженными криками публики, открыл глаза. Там, где ты пробежала, прорезав толпу, оставался просвет, никто не спешил сомкнуть ряды. Мне почудилось, что с последними нотами затянувшейся коды осыпаются на руки, на пол пеплом лепестки тех белопенных цветов.
Которые я во сне тебе приносил.
16.03.17.
Несмываемое
Дожди смывают мои песни. Всё, что я хотел спеть. Всё, о чем хотел, но не мог промолчать. Я открываю рот и вместо мелодии слышу безыскусный мат, заглушаемый гулом и лязгом колес. На меня оглядываются интеллигентные женщины в дальнем конце вагона, и печальные бомжи качают головами мне вслед.
Я падаю в бездну моря, оно выпило меня досуха и заткнуло мне рот черным полотном песчаного дна. Все мои песни теперь – тишина.
«В этом городе нет моря», – смеются надо мной всезнающие туристы и заворачивают в распечатки песен шаверму, чтобы не запачкать рук чесночным соусом. Я гневно сплёвываю в мелкую рябь речного экрана, навязчиво транслирующего лишь мое отражение. Река усмехается в ответ ошмётками мусора и зимы. С моих пальцев не смыть грязно-серых разводов от струн.
У меня промокает обувь, и ветер по утрам не признаёт зонтов. Мои песни гудят на рельсах, мои песни висят на проводах полинявшими флагами, перегоревшими гирляндами, истрепавшимися объявлениями. Я грызу леденец от кашля в надежде им подавиться. Дождь отмывает город от моих песен, не замечая в своем усердии, как сам превращается в них.
17.03.17
В еловом
Мальчик с глазами бездны не умеет курить, и каждая затяжка дается ему с трудом. Он сидит на сырой лавке, с еловых лап осыпаются последние капли, шелестят крыльями полупрозрачные кладбищенские воро́ны.
Его разбитые губы разрезает усмешка: мёртвые женщины слишком многого от него требуют. Умоляют быть чуть менее живым. Им становится жарко оттого, насколько он живой, от жара течет макияж. Он смеется вороньим смехом, эхо разбивается о глиняные стенки грудной клетки. Переполненные сосуды легко трескаются, стремясь стать пустыми.
Он выпускает дым в ладони, линии судьбы теряются из виду, стираются, сплетаются в новые узоры.
Мальчик каждый раз ошибается. Адресом: вместо кладбища ноги неизменно приносят его в квартиру, где звучит громкий смех и звенит стекло – бокалы разбиваются, когда он разворачивает букет из шести цветков. Временем года: он кутается в шарф, собеседники в тёмных очках чокаются бонгами и прощают ему эту милую оплошность. Город с мучительным хрипом затягивается и вместе с дымом выдыхает раскаты грома.
Чаще всего он ошибается именами. Поёт песни мёртвых – живым. Пощечина окоченевшей ладонью восполняет недостаток перкуссии. Каждый раз он обещает себе (раздает клятвы у каждой ограды), что больше это не повторится.
На фильтре остаются алые разводы, вороны собирают с земли оттаявшую после заморозков рябину. Мальчик кашляет в ответ на порыв промозглого ветра, оставляет бычок под лавкой и нервной походкой выходит на улицу.
Женщина с мёртвыми глазами запирает за ним дверь: он никогда не вернется.
26.03.17
Сказка о драконоборце
Развевался плащ, когда он бежал по полю навстречу пылающему закату, тонким клинком разя чудовищ. Вспыхивало и гасло в такт его движениям стальное лезвие, запястье не останавливало своего танца, несмотря на неподъемную тяжесть меча.
Цветы с яркими лепестками скалились и с ног до головы осыпали мальчика пыльцой, прежде чем лишиться своих гордых голов. Обрывки листьев забивались в сапоги, а на их носках расплывались разводы от цветочного сока с едким запахом. Мальчик выдохся, но не мог остановиться, драконы с цветочными лицами не желали выпустить его из окружения. Только и оставалось биться, биться, срезая хрупкие головки. Сбивая оскалы длинной неровной палкой.
Ведьма властной рукой схватила его за волосы, которые он обычно завязывал в небрежный хвост, накрутила их на кулак. Он мотнул головой, в загривке тревожно хрустнуло. Ведьма еле слышно засмеялась. Драконьи пасти приблизились, от их смрадного дыхания доспехи стремительно покрывались сажей. Он чихнул, больно дернувшись в ведьминой руке. Замахнулся мечом, срубая стебли, ядовитый сок забрызгал руки, кожа пошла красными пятнами.
Ведьма поволокла мальчишку прочь с поля, заросшего драконоголовыми сорняками. Каблуки его сапог пропахали борозды, он закрыл глаза, чтобы не видеть следов собственного унижения. От натяжения волос заломило виски. Он вспомнил примету: длинные волосы приносят несчастье.
Ведьма волокла через поле неподъемный груз несчастья, и ему подумалось, что ей стоило бы вскочить на коня и протащить его галопом сквозь холодные руки драконов и их жгучие языки. В сведенной нервной судорогой руке болтался меч, утративший вес. Ведьма продиралась сквозь переплетения сорных трав, взвизгивая от негодования, стремясь поскорее завершить своё драконоспасительное паломничество.
Ему хотелось засмеяться над собственной наивностью, но ведьма неутомимо шагала вперед, так что смеяться было проблематично. Наконец она выбралась на пыльную грунтовку и посмотрела на него сверху вниз, стараясь ничем не выдать, насколько ее вымотало путешествие, – таким взглядом смотрят на нашкодившего любимого сына, конечно же. Не на рыцаря в измятом доспехе. Мальчика затошнило от ее ненависти. Она просачивалась сквозь закрытые веки, и его глаза наполнялись слезами, такими же едкими, как ведьмина усмешка. В ушах все еще шелестели умирающие стебли, мальчик не слышал, что именно она говорит.
Он распахнул глаза: изображение расплывалось от застарелой, словно тысячелетней, мигрени. С горем пополам разглядел над собой ее напряженную руку и брызги слов, которые она выплевывала ему в лицо. Сжал эфес и наугад взмахнул клинком. С тихим свистом лезвие рассекло густые волосы, ведьма резко вскрикнула, отшатнулась. В недоумении уставилась на оставшийся в кулаке пыльный хвост светлых локонов. Ее тонкие губы исказила болезненная гримаса, но она не произнесла ни слова.
Он поднялся с земли, опираясь на палку, медленно отряхнулся, окинул ведьму безразличным взглядом. Сгреб в охапку тускло-красные цветы, которые притащил за собой на голенищах сапог. Ведьма обессиленно опустила руки, выронила отрубленные волосы, и рыцарь не смог сдержать нервного смешка. Он зеркальным жестом обрушил цветы к ее ногам и вопросительно взглянул на нее сверху вниз. Ведьма нахмурилась, упрямо отвела взгляд. Он подхватил ее на руки и прихрамывая поплелся через поле по только что пропаханной колее. Неровно обрезанные волосы лезли в глаза, рыжие пальцы заката лезли в рот, вызванивали негромкую навязчивую мелодию, которая неумолимым вечерним туманом расползалась над полем.
3.04-23.05.17
Монтаж с фрагментами льда
─ Я собрал слово «вечность», дальше-то что? ─ юноша кривился и инстинктивным движением цеплялся пальцами за рёбра, словно пытаясь закрыть дыру, из которой вывалилось, изменив ему, сердце.
─ Собрал ─ молодец.
─ И где мой приз? За мной придет девочка?
─ Так вот же приз: вечность. А девочку найди сам…. в себе.
Мальчик с глазами цвета льда. Молодой мужчина с глазами цвета… Он отмахивался от ярлыков и продолжал делать свое дело. Скалился в ироничной улыбке, танцуя между расставленных по съемочной площадке камер. Камеры осуждающими взглядами прожигали его затылок. Он только смеялся, ласковыми руками протягивая скользкие, как лягушачьи шкурки, провода по асфальту, покрытому слоем чёрной оттепельной грязи.
Камеры перешептывались и недовольно дергали проводами. Мальчик спотыкался, падал ладонями в теплую от его ярости грязь. Хрупкие ассистентки с безупречным маникюром рассказывали друг другу за чашкой кофе, как грязно матерится этот интеллигентнейший молодой человек. Впрочем, каждый знает, как любят впечатлительные барышни приукрашивать действительность. Мальчик поднимался на ноги, дышал сквозь зубы с присвистом, отряхивал пропитавшиеся холодной жижей рабочие штаны, затем доставал из рюкзака толстый потрепанный блокнот и грязными пальцами марал страницы, не то бормоча, не то напевая себе под нос.
Камеры облизывались жадными объективами и целовали его бледное лицо. Он тщетно пытался стереть потеки их холодной склизкой слюны. Терпеливо и вдумчиво выставлял фокус, колдовал над аппаратурой, направляя капризные морды камер на актрису, которая безупречно подходила по типажу, восхитительно пела и органично вживалась в прописанный в сценарии характер. Где бы ему ни случалось работать, любая из них, будь то въедливая студийная телекамера или ветреная невнимательная гоу-про, знала: он врет. Притворяется. Прячется.
Ночами и стылыми утрами он тёр красные от постоянного недосыпа глаза, монтируя отснятое, отрабатывая кредит доверия и честно заработанные наличные. Видео, как и всегда прежде, обещало получиться непревзойденным, и мальчик не мог не оправдать собственных ожиданий. Не то чтобы ему было дело до чужих. В приступах бессильной ярости он лупил узловатыми пальцами по клавишам и кнопкам мыши. Они не выдерживали и ломались, ломались, ломались. Разболтанные подлокотники старого кресла скрипели, вздрагивал стол вместе с монитором и притаившимся под ним хрипящим системником. Мальчик вдруг замер расслабленно и рассмеялся: на границе банального недосыпа и галлюциногенной депривации сна рождался монтаж. Уродливые склейки здравого смысла и магической бессмыслицы.
Перейдя к следующему кадру, он закричал, все-таки разбив о стол очередную мышь. Мышь улетела в корзину для мусора, крик скатился в хрип. Сколько бы ни орал, рука никогда не поднималась удалить исходники. Когда глаз замыливался окончательно, мальчик прикрывал глаза и затуманенным взглядом сквозь ресницы наблюдал со страшной кривой усмешкой, как на экране движется фигура: чей танец каждая камера облизывает с больной нежностью, чье пение под нос каждый микрофон усиливает в разы и вышвыривает за пределы помех, вычищая и хлюпанье грязи, и вой ноябрьских ветров. Тонкий стан, характерные позы, и светлая волна волос, и жесты, взгляд и голос ─ всё было под стать той роли.
Которую играла бесспорно талантливая актриса ─ страстно ненавидимая камерами, затерявшаяся в сюрреалистическом монтаже, обожаемая режиссером-постановщиком.
Мальчик дёрнул мышкой, и на экране замер чуть размазанный крупный план. Он вгляделся в глаза цвета льда, в ироничный оскал и локоны. Невольно поправил волосы, точно в зеркало посмотрел.
Героиня ролика, по заверениям первых зрителей, пронзительно живая, несмотря на нарочито вычурные визуальные эффекты, наконец собрала из льдинок слово «вечность». Проектор погас. Друзья, коллеги и поклонники, не замечая, как мальчик утомленно кривится в подобии улыбки, осыпали его бесконечными поздравлениями и похвалами. Режиссер, оператор-постановщик, монтажер в одном лице, он только отмахивался: это всё сценарий, я ни при чем. Ему казалось, что его зубы с льдистым дребезгом осыпаются на пол. Когда публика вернулась на свои места и в зале вновь погас свет, мальчик сдержанно поклонился и, заправив за ухо непослушную прядь, обхватил пальцами микрофон. Зазвучала музыка, бесцветная, как лёд на таёжных озерах. Он пел хрипловато-насмешливо, часто уходя в неблагозвучный фальцет, и ни одной камере не было позволено смотреть ему в рот, внимать его песням, знать его мысли.
15.05.17
Диафрагма
«я тоже нихуя не оператор
я нихуя никто»
Киев, Мариинский парк, смотровая площадка
Я смотрел в ее пасть расширенными зрачками, словно пытаясь проглотить ее, втянуть в свои глаза, приковать ее внимание к себе. Мне в лицо бил слепящий свет прожектора, слезы наворачивались и стекали по щекам за шиворот. Я держал ее за злую безразличную морду, она редко, размеренно моргала, и мне казалось, что в мои глаза ввинчиваются дрели. Она пыталась отвернуться, и я кричал — пел. Она ухмылялась — просила: продолжай. Я продолжал. На вороте моей водолазки трепыхалась «петля», которая едва ли справлялась с частотами моего воя.
Наконец камера дернула грузной башкой и отъехала, отвернулась. Я истеричным движением припал на колени и закашлялся. Мне хотелось ее задушить. Я дёрнул за провод, хотя знал, что она сильнее, устойчивее меня.
Я дёрнул за провод, она опрокинулась навзничь, на бетонный пол, и осколки пластика брызнули во все стороны. Я хотел победно рассмеяться и…
Проснулся. Каждый знает: камеру нельзя убить.
Это не суеверие, это здравый смысл. Тебя переполняет ненависть: она раздевает тебя взглядом, жрет тебя живьем, обгладывая ребра, пока ты красиво танцуешь и старательно выпеваешь ноты, тобой же написанные — у тебя, кажется, есть неотъемлемое право фальшивить, но она так смотрит, что ты утрачиваешь это право, даже если крепко зажмуришься, даже если останешься наедине со своей темнотой под веками.
Когда тебя переполняет ненависть, ты объявляешь техстоп и влажными пальцами пытаешься совладать с тачскрином. Гугл вылечит тебя и твои нервы. Яндекс-маркет прочтет тебе лекцию о взаимозависимости благоразумия и благосостояния. Камера стоит слишком дорого, чтобы ее можно было убить.
Поэтому я продолжаю петь и улыбаться ей. Мои глаза никогда меня не выдадут, ведь в них отражается ее огромная черная пасть. В которой отражаюсь я.
Она отворачивается от меня, и мне кажется, что из моих вен выдернули иглу. Оператор уносит ее прочь, и в штативе путается провод, из которого хлещет моя кровь, такая алая, словно цветопробы делал слепой. Или дальтоник. Такая серая, словно мои глаза распятыми мотыльками наколоты на лучи света.
Милый, пойдем погуляем, – говорит она и подмигивает. Я криво улыбаюсь. Она облизывается, у нее в зубах застряли ошметки моего мяса, сочные ребрышки первосортного музыканта, средней прожарки, пожалуйста. Я ползу за ней, я тащу на себе ее грузную тушу, я расставляю для нее штатив – там, откуда наилучший обзор, откуда можно высматривать – таких же, как я.
Я пою ей и думаю, что я – единственный.
Ее ненависти слишком много, как слишком много правды в том, что я вижу на плейбэке. Можно подумать, что, если я буду петь чище, громче, если я буду рыдать в прямом эфире, истины станет больше. Ненависти станет меньше.
Не станет.
Я прижимаюсь к ней своими разорванными внутренностями, согрей меня, утешь меня. Я закрываю глаза – очень плохой оператор. Очень, я бы сказал, бесталанный. Она сыто урчит и смотрит с высокого берега на спальные районы. На моих щеках засыхают слезы, я беззвучно смеюсь и сам не замечаю, как начинаю выстукивать на ее пластиковом боку ритм: во мне никогда не закончатся песни – она никогда не останется голодной.
27.05.17
Что-то менять
– Ну короче… – протянул негромко и уткнулся лбом в зеркало.
– Всё, колдовать разучился? – хриплый мурлычащий голос был исполнен сарказма.
– Мне лень. Думаю, пора что-то менять.
– Чувак, тебе 25 лет!
– Прозвучало как будто 45. Что не так-то?
– Да всё не так! – кошка протяжно, с подвыванием мявкнула, брезгливо дернув лапой в сторону зеркала.
Немудрено, ведь в зеркале произошли некоторые изменения: чело благородного юноши украсила детская диадема, пластмассовая, как звучащая из приоткрытого окна музыка. Для полноты картины не хватало разве что волшебной палочки, но волшебные палочки он бы ломал еще быстрее, чем микрофонные стойки, так что – а смысл?
– Так о чем это я. Всё, короче, пусть теперь колдуют меня. Я задолбался, у меня и так есть чем заняться.
– Колдуют тебя – кто? – кошка взглянула на юношу снизу вверх, и в ее глазах читалось неподдельное беспокойство за его судьбу.
– Кто угодно. Свадьбы, похороны, корпоративы – испортим любое мероприятие своим появлением в самый удачный момент.
– Кто ж тебя пустит на любое мероприятие без приглашения? – кошка нахмурилась, призвав на помощь всю доступную ей родовую мудрость.
– То-то вы, кошки, заморачиваетесь над получением приглашений, ага. Ходите где хотите и не паритесь.
– Мы – кошки! – многозначительно муркнула кошка.
– А я… а я… А я оператор! Все любят видосики! Точняк, обожаю тебя!
Кошка не была достаточно расторопна, так что в следующее мгновение ее уже сжимали в объятиях и целовали в макушку. Она хоть и с трудом, но подавила в себе порыв расцарапать нахалу лицо и лишь проворчала:
– Вот станет тебе 30 лет, возьмешься за ум… и пойдешь играть техно в модный клуб. А не вот это всё.
– Модные клубы для педиков! Обойдусь как-нибудь!
С этими словами ведьма стащила с белокурых локонов диадему и огляделась в поисках мобильника: пора было собирать команду, искать технику и придумывать сценарии, потому что видосики сами себя не наколдуют. В отличие от всей остальной жизни.
17.06.17
Плэйбэк Апокриф
миф о сотворении мифа в 8 кадрах
Лекарство от смерти
Муза
Несмываемое
В еловом
Сказка о драконоборце
Монтаж с фрагментами льда
Диафрагма
Что-то менять
Алина Судиславлева 