тишина в восьми отзвуках
Лекарство от тишины
Я одурманена городом на воде. В моем городе меня мучает жажда. Вместо садов и газонов я вижу увядшие венки у надгробий домов. Вместо голосов птиц я слышу сирены пожарных и скорых, от них рябит в глазах, у меня кружится голова, и я хватаюсь за стены подъезда, когда пытаюсь выйти из дома.
Я оглушаю себя — заглушаю голос своего города. Я слушаю. Слушаю. Как колеса поездов режут землю на ленты рельсов, солёных от ржавчины и разлук. Я вплетаю эти ленты в свои волосы — в городе на воде они вырастают до лопаток, я не успеваю их остричь, не успеваю расчесать, они свиваются в чаячьи гнезда, и в них гудят еле слышно песни.
Я вынула из ушей наушники, и морок исчез. На мгновение. Меня окликнул вышедший из метро мужчина. Это его волосы солоны от разлук, это в его песнях чайки разбивают клювы от отчаяния и ржавчины, которая течёт по улицам, которую слизывают дожди с трамвайных рельсов. Он заговорил со мной: ни к чему не обязывающая беседа добрых знакомых. У меня трясутся руки, вибрируют сосуды под кожей — дребезжащий трамвай, прикативший прямиком из прошлого века, уносит нас, за спиной смыкаются рёбра города: если и захотела бы, не нашла бы дорогу обратно. Газоны и набережные завиваются в тугие кольца его волос, закатное солнце наотмашь бьёт его по золотистой щетине — он щурится и подставляет другую щеку.
Солнце плавит его улыбку, она стекает под ноги мостов, ложится тенями на площади. В этом городе я не запоминаю снов, мне кажется, что я всю ночь танцевала под музыку, которой никто до меня не слышал. Мне кажется, что эту музыку кто-то рассказал мне по секрету, подарил как блестящего жука в спичечном коробке, и, когда мой город сводит меня с ума тишиной, я подношу коробок к уху — и слышу, слышу…
Лишний вес
Мои слова ужасно тяжеловесны. Я бы хотела говорить с тобой на том же языке, на котором звучат твои песни. Мы ходили в одинаковые школы, изучали одинаковую грамматику — но у тебя родились песни, а я в твоём присутствии теряю дар речи и с трудом вспоминаю, как пишется моё имя, чтобы подписать открытку тебе на день рождения или на любой подвернувшийся праздник.
Я не знаю правильных слов. Мне хочется говорить о твоих песнях, написать о них диссертацию и роман на иностранном языке. Я открываю окно нового поста — и слова громоздятся в нем неуклюже, машут закорючками-руками, бросают мусор запятых и чихают многоточиями. Им бы на волю вырваться, но если они упадут из окна, мне придётся оттирать их от пола. Как трехлитровая банка ярко-красного густого компота, они уходят из рук навстречу гравитации.
Говорят, надо много пить, чтобы лишнего веса не стало. Я пою свою речь цитатами из твоих песен, но она лишь растекается и теряет стройность: мы с тобой не одной крови.
Я хочу говорить с тобой вслух, но язык во рту забывает, как двигаться, стоит тебе на меня посмотреть: зачем вообще говорить, если всё — спето.
Я пишу тебе письма, но они не помещаются в конверт. Мне пришлось бы купить коробку и отправить их посылкой, слишком тяжёлой для твоих тонких рук: она полетит обратно, потеряется на полпути. Я теряюсь на полпути, не нахожу что сказать, боюсь прослыть неблагодарной, но ещё сильнее боюсь, что моё «спасибо» оглушит тебя своей прямотой.
Я молчу, и мои слова набухают под тонкой кожей, я не знаю, как сбросить их вес. Я боюсь сказать тебе лишнее.
Скажи правду, — приходит короткий ответ, когда я, замешкавшись, вместо delete нажимаю enter.
Ракета на Марс
аудио: Огниво — Ракета на Марс
Я еду на такси сквозь стену дождя, и алые габариты окружившего меня роя машин создают иллюзию, будто я отправилась на каникулы в космос, вернее, на Марс: колония сверкает и мерцает, заявляя свои права не только на солнечную систему, но и на весь мир — в смысле на всё мироздание.
Редкие пешеходы на светофорах прячутся под зонты, их купола отражают красный свет, и марсианский эффект усиливается. Люди за мокрым стеклом кажутся мне куклами — маленькие и хрупкие, одетые в костюмы тончайшей ручной работы, с лицами из самого качественного пластика, с глазами из драгоценных камней. Глаза я додумала, с такого расстояния я бы и среди бела дня их не разглядела, не то что дождливым вечером.
Таксист молчит, и я воображаю, что это марсианский киборг. Можно нажать кнопку на приборной доске, и тогда включится аудио-экскурсия по блистательной колониальной столице — единственному пока городу за пределами Земли.
Меня увлекла игра в Марс, и когда таксист плавно припарковался у клуба с вывеской, пылающей всё тем же алым, я не сразу поняла, куда меня привезли. У входа курили посетители, пытаясь спрятаться от дождя и шума проезжающих машин в летние пижонские курточки. Я стрельнула сигарету у какого-то незнакомца, пару раз затянулась.
Вблизи люди тоже казались кукольными: здесь у мастера дрогнула рука, получилась очень реалистичная асимметрия; тут — удивительной красоты улыбка, у живых людей таких не бывает. Я не знаю, бывают ли живые люди. Может быть, я сама — кукла в пошитом на заказ брючном костюмчике из первоклассных тканей, с пуговицами из драгоценных камней. Дождь пудрит мою кожу, но я этого не чувствую, температура тела равно температуре дождя, и мир существует лишь в тот миг, когда на кончике сигареты вспыхивает рыжее всевидящее око.
«Привет, ты чего на дожде торчишь, в гримерке есть курилка!» — хрипловатый голос моего друга-музыканта разодрал вечер на лоскуты. Мы коротко обнялись и зашли в клуб. Мне в глаза бросились щербинки на его коже; растрепанные и успевшие намокнуть пряди волос; радужки, меняющие оттенок при разном освещении; швы на куртке; мозоли на руках, каждый день отстраивающих гитару.
Когда начался концерт, я подивилась этой иронии: обычно на сцене видят игру, обман зрения, неугаданную истину под слоем грима. А для меня сцена — единственная возможность поверить, что в мире существует что-то кроме полимерных кукол и марсианских киборгов-таксистов.
Неваляшка
Я не могу завязать с тобой разговор. Могла бы завязать тебе шнурки, это куда проще: ты вечно о них забываешь и рискуешь обрушиться на сверкающий изморозью асфальт, на умытый слякотью пол в метро. Ты бы даже заметил, что я их завязываю, и воскликнул: право же, не стоило!
Не стоило с тобой связываться.
Я создаю кукол с круглыми доверчивыми глазами — ни одна не будет такой же, как ты. Ты не доверчивый, и твои глаза не круглые, а насмешливо прищурены. Ты кутаешься в вязаный шарф и создаёшь — разве что смятение в моей душе.
Разговор не клеится. Я не знаю, зачем он нужен. Я бы просто шла с тобой по гололёду, спотыкаясь о твои шнурки, пока не потеряла равновесие — ты бы не успел меня подхватить.
Я уже его потеряла. Нервными шагами брожу по дворам, зову, как собаку, но оно — не возвращается. Оно забыло мой голос и льнет к тебе, на меня поглядывая обиженно. Я шью куклу-неваляшку, чтобы компенсировать это недоразумение. Кукла похожа на меня. Ты оглядываешь её восхищенно. Это действительно восхищение, но я не хочу об этом думать, потому что не знаю, что с ним делать.
Ты тоже не можешь начать разговор, потому что я не понимаю твоих шуток, а ты не понимаешь, как и зачем говорить серьёзно. Мнешь в руках неваляшку и наконец произносишь: хотел бы я быть таким же, как она.
Когда лёд и шнурки соединяются в пышущем жаром поцелуе, ты все-таки падаешь, но я успеваю подхватить тебя под острый локоть.
Паутина
Я едва закончила школу, когда мы встретились: я и моя первая авторская кукла. Правильнее было бы сказать: когда я её создала, — но я не настолько самоуверенна. Много позже я научилась созиданию, научилась подчинять капризные материалы своей воле. Но тот первый, похожий на призрака кукольный мальчик всем своим видом отрицал любую возможность следовать чьим-то указаниям. Его своеволие пугало меня. Никогда после я не решалась повторить ни одну его черту в своих работах. Да и его самого, устрашившись его власти надо мной, я спрятала далеко-далеко. Продать — не решилась.
Жизнь кукольных дел мастера шла своим чередом: учёба, работа, куклы, работа, работа, все меньше кукол, все больше рутины, мне некогда жаловаться, а если начинаю, то из моих рук родятся грустные куклы с большими жалобными глазами, такими печальным, что никто не хочет их покупать. Поэтому мне не до жалоб. Я смотрела в зеркало и видела одну из своих неприкаянных кукол-печальниц, но со всех аватарок смотрела на невольного зрителя весёлая добродушная женщина, создающая весёлых добродушных куколок. Как же я утомилась врать!
Вранья стало так много, что однажды я просто не смогла сделать больше ни одной куклы. Сменила аватарку и пообещала себе больше никогда никого не обманывать. Всех весёлых кукол распродала, грустных оставила на виду себе в назидание.
Я встретила его почти два десятка лет спустя. Хрупкий мальчик, чьи руки, казалось, могли разорвать медведя живьём, сверлил фиолетовым взглядом зал — пел душераздирающим голосом песни, которые паутиной обматывали моё сердце. И волосы его были как паутина, парили в потоках дыма, подхваченные сквозняком от кондиционера. Пальцы его были тонки, как будто художник набросал их даже не линиями, а точками, пробив острием карандаша нежный лист. Мальчик спустился со сцены и оказался стеснительным молодым мужчиной, который отводил взгляд от всех адресованных ему комплиментов, тёр ладони и заламывал пальцы, стараясь сдержать волнение. Я не решилась подойти к нему в тот раз, не решилась и в последующие.
Ветер распахнул окно, и одна из куколок опрокинулась, кубарем скатилась на пол, смотрела на меня тревожно и укоризненно разбитым пополам лицом. Я распахнула шкаф, показавшийся мне бездонным, как мой страх, как кокон, в который пауки заворачивают своих позабытых жертв. Достала коробку и открыла её. Фиолетовые глаза смотрели на меня бесстрастно — почти ласково.
После концерта я подошла к артисту и протянула ему свёрток. Он, как всегда, не справляясь с волнением, подрагивающими пальцами разодрал и обертку, и коробку. Я хотела рассказать ему всё как есть, но не решилась. Пробормотала «спасибозатвоипесни, они очень вдохновляют» и сбежала. Я соврала пусть в главном, но в ничтожно малом. Мои руки вновь нащупали свой путь: паутиноволосые куколки с загадочными лицами, неповторимыми, как песни безумца, стали рождаться и уходить к своим людям, словно сами их выбирали, точно так же, как моя первая кукла однажды выбрала меня.
Маятник
Я уезжаю от тебя на автобусе — в другой город. Кажется, что в другую страну. Ты никогда не бываешь ко мне ближе, чем в тот момент, когда мы обмениваемся низкокачественными сэлфаками: на меня давят занавешенные автобусные окна. На тебя давит ночь, бетонный завод, приютивший твою мастерскую. Я смотрю на кукол, которых ты лепишь под покровом ночи, и меня охватывает страх. Ты не любишь их так же сильно, как меня. Когда ты обнимаешь меня в наши редкие встречи, это похоже на прикосновение к ящерице: её кожа шершавая и напуганно-бесцветная. Её хвост мотается маятником из стороны в сторону. Маятник это ты.
Мне всегда кажется, что я ощущаю твоё прикосновение, что ты существуешь. Потом наступает утро, твои куклы распахивают удивлённые глаза и никого не узнают. Я бы подумала, что ты не узнаешь меня при свете пасмурного дня, но я видела твой мобильник, держала его в дрожащих ладонях, как мёртвую ночную бабочку: все мои самые отвратительные фотки лежат в папке с моим именем. Ты помнишь моё имя.
Ты называешь моим именем серийных кукол, когда пытаешься играть в бизнес. Бизнес тебя не любит и отвергает, ты ухмыляешься и закуриваешь: для таких неудачных дней у тебя припасена пачка суперлегких сигарет, ты выкуриваешь одну или две в месяц, пижонски отрывая фильтр. Мои пальцы пахнут табаком, когда я долго держу в руках подаренную тобой куклу. У неё лицо незнакомой женщины, которую я видела на самых давних фотографиях из твоей мастерской. То время ушло безвозвратно, но оно догоняет меня и толкает в лопатки, я скольжу по колее в снегу, потеряв равновесие, не чувствуя тепла твоих пальцев: они все в гипсе, мёрзнут и твердеют, когда ты увлекаешься новой идеей, новым невозвратимым мгновением, которое пытаешься зафиксировать во множестве удивлённых безымянный лиц.
Мой автобус подрагивает своим утомлённым автобусным телом, как будто не по новой трассе катится, а считает обглоданные шпалы обвисшим старым брюхом. Ты отправляешь мне очередной сэлфак, и, открывая мессенджер, я тщетно надеюсь тебя не узнать.
Голос Орфея
Электричка уносила нас в неизвестность, и я чувствовала, что чем меньше знаю, тем сохраннее будет мой рассудок. Предводитель нашей троицы откупорил бутылку водки со странным названием и предложил нам. Я честно ответила, что мне здоровье не позволяет так расслабляться. Мужчина усмехнулся и протянул бутылку своему другу. Тот поднес горлышко к носу и фыркнул: «Сегодня я, пожалуй, воспользуюсь отмазкой, что я несовершеннолетний, и откажусь». Пришлось нашему товарищу пить в одиночку.
Я смотрела в окно, на проносящиеся мимо леса и посёлки, и отстраненно размышляла, куда и зачем меня несет с малознакомым типом и совсем незнакомым тинейджером. Взрослая женщина, а ума не нажила. В рюкзаке у меня была пара банок консервов, перочинный нож, фонарик и пачка рецептурного лекарства, которым при большом желании можно было отравить недругов. Я искренне надеялась, что таковые нам не повстречаются.
Мы вышли из вагона на заброшенном полустанке и наугад выбрали одну из дорог. Я понимала, что мой товарищ изучил карты и знает дорогу, но это в самом деле выглядело как случайный выбор. Под ногами хлюпала грязь, на плечи нам садились жуткие бабочки с моргающими глазами на крыльях, а мальчик постоянно шутил устрашающие шутки, над которыми наш вожак тихонько посмеивался.
Пещера распахнула зев неожиданно — я успела забыть, что мы и должны были выйти к ней. За деревьями мелькали изгибы реки, и мне найти удобный подход, сесть на берегу и провалиться в медитативное небытие. Впрочем, небытия мне и так было обещано выше головы.
Мы вошли в пещеру и сверили часы. Часы остановились, и вожак удовлетворенно кивнул. Мы пробудем в пещере, пока часы не пойдут снова. Я снова подумала, как же меня угораздило отправиться в эту поездку. Мы прошли в глубь пещеры, вошли в коридор с влажным сводом. Лучи наших фонарей танцевали по стенам, словно счастливы были вырваться на волю. В неверном свете лысая голова чародея (а никем иным человек, уговоривший меня на подобную авантюру, быть не мог) сверкала, как магический шар. Мне захотелось увидеть в нем будущее. Я зажмурилась и некоторое время шла наощупь, памятуя о том, что своих желаний, особенно непродуманных, следует опасаться.
Наконец чародей подал знак, и мы остановились. В пещере нельзя было разговаривать, чтобы не вызвать обвал. Чародей определил нам с мальчиком роли стражей, охраняющих вход в бездну, пока он, беззащитный перед ее ликом, совершает ритуал. На самом деле он объяснил всё каким-то своим псевдонаучным интересом, но то ли не умел врать, то ли я была слишком проницательна.
Мы с мальчиком сидели на походных пенках в нише, за которой коридор сужался. Туда-то и ушел мой друг. По крайней мере, мне хотелось верить, что мы с ним действительно друзья, даже если и не было у меня повода для такой надежды.
Он ушел, и я задумалась о друзьях, оставлявших меня — пусть не в холодной пещере, но в трудные времена. Возможно, мне представился шанс побыть тем другом, которого у меня не было: любящим безусловно и без сомнений и приносящим в жертву здравый смысл.
Чародей говорил, что в пещере нам могут встретиться чудовища, но они не будут настоящими. Имел ли он в виду нас самих?
Мальчик привалился к стене и прикрыл глаза. Я же смотрела прямо перед собой, в пятно света от замершего недвижно фонаря. Я не могла вспомнить, при каких обстоятельствах мы познакомились. Казалось, чародей всегда был где-то на горизонте событий моей жизни, равноудалённый от меня в любое время года. Может быть, он всегда оставался на расстоянии вытянутой руки, но я боялась заговорить с ним. Я всегда боялась заговорить с людьми — возможно, просто чтобы не вызвать обвал.
Мальчик тяжело дышал, и подземный сквозняк шевелил его белые от света фонаря волосы. Часы не тикали. Вдруг чародей шагнул из коридора к нам в нишу и подал знак на выход. Я покачала головой. Он нахмурился и хотел пройти мимо меня, но я преградила ему дорогу, нащупав предусмотрительно переложенный в карман нож. Он попытался отодвинуть меня, и я сказала негромко, но оглушительно в этой гулкой тишине: «Время еще не пошло. Вернись обратно». Чародей приложил палец к губам, снова попытался выйти.
Тогда я закричала: «Вернись обратно!» Мой голос звучал гневно — словно я имела право гневаться. Чародей вздрогнул. Стены угрожающе загудели, будто в них были скрыты электрические провода под слишком высоким напряжением чародей попятился и скрылся в темноте. Снова стала тишина, нарушаемая лишь болезненным дыханием мальчика.
От крика мне стало жарко, и теперь я боролась с навязчивым желанием снять куртку. Мальчик открыл глаза, посмотрел на часы. Мои часы молчали. Он показал на свои, безмолвно поднялся и пошел к выходу из пещеры. Я осталась одна, если не считать дремлющего рядом фонаря.
Постепенно жар спал, мне стало холодно. И тогда я вспомнила: была зима, чародей был никаким не чародеем, а музыкантом, но с тех пор прошло так много лет, что из хрупкого звонкоголосого студента он превратился в перетянутого жилами будней онемевшего инженера. Впрочем, что музыка, что инженерное дело были для меня сродни чародейству, а значит, я не особенно преувеличила его таланты. В глубине души я так и осталась его восторженной поклонницей, вот только поклоняться стало нечему, и наша дружба закончилась, не успев начаться. Но в пещеру он позвал именно меня, и этот жест означал: мы друзья.
Когда мои часы пошли, я вздрогнула от грохота секундной стрелки. Встала на затёкшие ноги и вошла в узкий коридор. Он глотал свет фонаря, не желая отдавать свою добычу. Я позвала чародея по имени, но мне откликнулось лишь ватное, затыкающее уши эхо.
Я буквально налетела на него, сидящего ко мне спиной. Он обернулся и посмотрел сквозь меня стеклянными глазами. Я сняла часы и протянула ему. Громко, срывающимся голосом произнесла: «Время возвращаться!» Он застегнул мои часы на запястье рядом со своими, и тогда они тоже пошли. Две секундные стрелки срезонировали с подземными водами под ребрами пещеры. Музыкант схватил меня за руку и бросился к выходу. Кажется, я уронила фонарь. За нашими спинами шелестел, как крылья летучей мыши, обвал.
Когда мы выскочили наружу, дневной свет ослепил меня, и я не сразу увидела, что музыкант задумчиво треплет длинные, почти до плеч, кудри — такие он носил в год нашего знакомства. Мальчик поднялся нам навстречу, и я осознала, что всё наше путешествие он таскал за плечом чехол с гитарой.
Неведомо как мы добрались до станции в каком-то крупном поселке, и всю дорогу до города мой друг играл на гитаре и пел старые песни, которые, как мне казалось, я давно забыла. Иногда гитару забирал мальчик, и тогда музыкант пел, перебирая свои волосы, в которых запутывались огни исчезающих за окнами станций.
Поздно вечером мы вышли из здания вокзала. Мальчик коротко попрощался, а музыкант обнял меня и сказал: «Это очень хорошо, что у тебя оказался такой громкий голос» Я улыбнулась и, уходя к метро, подумала: у меня был очень хороший учитель.
Калейдоскоп
Я смотрю на тебя, и мне хочется зажмуриться: ты притворяешься солнцем. Едва касаясь пальцами шершавой стены, я отхожу в тень двора-колодца, похожего на трубку калейдоскопа. Запрокинув голову, кивая собственным мыслям, слежу за переменчивым узором: облака, листья, блики на мутных стеклах закрытых окон играют со мной в шарады. Я прячусь: если из темноты подворотни протянешь мне руку, отпряну в нерешительности.
До встречи с тобой я считала себя поэтом. Мне никто не верил, и стихи рассыпались крошками по обеденному столу голубиных стай. Кто, кроме неразборчивых птиц, захочет их собрать, кто обратит внимание?
Ты выхватил меня из тени безвестности ярким лучом. Но как мне теперь быть поэтом, если все мои строки собираются в капли — стремятся к совершенству формы, к точке твоего зрачка, к полусфере твоего глаза? Ты щуришься от света и перебираешь мои стихи как четки. Перекладываешь их из одного кармана в другой, наощупь выбирая, какой следующим бросить под колеса нерасторопному такси.
Я закрываю лицо руками, вжавшись лопатками в ладони двора. Ласковым шепотом осыпается штукатурка мне на волосы. Ты подносишь диктофон к моему плечу.
Я слышу: усиленный динамиком в тысячи раз, дом говорит со мной, мое дыхание перемежается его старческими всхлипами. Мне кажется, это мое отчаяние вырывается из тишины: с перепугу я заблудилась в строчках переулков и скверов, пытаясь их срифмовать. Ты читаешь мои стихи глухим шепотом, твой голос окрашивается заходящим солнцем. Я открываю глаза, не боюсь на тебя посмотреть: калейдоскоп твоих улиц превращается в строфы и сны.
июнь-октябрь 2019
Фотографии: Марина Климова
Маятник
тишина в восьми отзвуках
Лекарство от тишины
Лишний вес
Ракета на Марс
Неваляшка
Паутина
Маятник
Голос Орфея
Калейдоскоп
Алина Судиславлева 