обратная отвертка в 13 стаканах
ВСЕ ЧАСТОТЫ ЮНИКОДА
русскому вичхаусу
Диджеи в гримерке играют в карты — твёрдые ламинированные листы с чёрными рубашками. На картах изображена затейливая цветочная вязь, но иногда особо удачливым игрокам попадаются короли и тузы. Проигравший раздевается.
Проигравший прячет лицо в тени капюшона или под балаклавой и встаёт за пульт.
Зрачки расширены, пульс 220, искры летят из-под пальцев и, усиленные в тысячи раз, превращаются в скретчи и протяжный электронный вой.
В глазах проигравшего всегда ужас, синий, как льды алкогольной зимы, но его никто не видит — трудно придумать более бессмысленное занятие, чем вглядываться в глаза диджея.
Никто не видит, как поднимается из грудины, из нутра гниющее варево, как выплескивается дымящимся потоком, оплавляя края дисков, сжигая платы. Танцпол увлечен созерцанием собственного гниения, с задумчивым видом заливает раны спиртом, с задумчивым воем украшает мир изломами тела.
В дыму и скрипе песка на зубах продолжается игра. Диджеи смеются, проливают водку, называют друг друга по имени и записывают в столбик слова, составленные из самых странных символов юникода. Победитель выбирает любое имя и выходит на сцену под визг и овации. Анонимность делает его красивым по умолчанию. Он кривится под скрывающей лицо банданой и ржёт над собой, вытягивая частоты на максимум, — танцпол бьется в экстазе.
Призрачным утром парни в толстовках и кепках едут в метро, вытряхивают песок из глаз, подсчитывают выбитые зубы — они ломаются о ручки и провода, о кардиограммы миксов.
Поезда в перегонах гудят им колыбельные, и в их ушах рождаются новые оскорбления в адрес природы с ее аналоговыми птицами и проточными водами рек.
Диджеи смотрятся в глянцевые зеркала карт и не узнают ни себя, ни друг друга.
29.04.15
ПЕСЧАНЫЕ БУРИ
Красивые мальчики, которые много курят, мало пьют и обожают сетевые мемы, съезжаются в один город, кутят, веселятся, развлекают толпу и запредельно много шутят. Запредельно много истерят, талантливо маскируя свои истерики под дешёвое — однажды они станут миллионерами — искусство. Вместо таблички «сарказм» у каждого из них при себе пачка сигарет «суперлегкий кент» и флаг с надписью «Я — вичхаус».
Они обнимают друг друга между бешеными танцами: в этих объятиях, они верят, рассеивается тьма. На самом деле она лишь становится гуще. Приумножается и липкими руками притягивает их ближе, ближе.
Их объединяет уверенность в — собственной безнаказанности — непогрешимости — в том, что музыка это синоним всепрощения. Главный постулат их веры гласит, что чем больше ты притворяешься живым и веселым, тем более живым и веселым ты однажды станешь.
Они водят хороводы вокруг костров, спаянные одной музыкой, скованные одной бурей, и из-под тёмных мантий изрыгаются клубы едкого, блескучего огня.
Кому в глаз попадет искра, тот пойдет за ними сквозь песчаные бури.
05.05.15
ДРАКОНЬИ ЯЙЦА
музыке Ekza Selecta
Под землей лежат сотни тысяч мертвых драконьих яиц. Они покачиваются тревожно и гулко в такт тектоническим сдвигам и страшно, обреченно — сиротливо — источают волны ядовитых древних дум, которые бы родились — вылупились вместе с драконами из твердых яиц, если бы времена не сдвинулись, не перевернулись, не выпили драконью кровь до дна.
Из-под толстых гранитовых плит, из-под мёртвых зверей и растений поднимаются волны: хруст, стук, звон, запахи древних благовоний и давно позабытых специй. Поднимаются сквозь поры земли — по кротовьим норам, по дорогам мертвых корней. Выходят на поверхность — в города, сквозь люки и сточные трубы. Смешиваются с огнями ночных витрин.
Из воя древних драконьих яиц вылупляется, выплескивается вязко и дымно звук. Околдованные им, двигаются люди на танцполе, вплетаясь в дым, погружаясь в древность.
Когда звук переполнит орбиты планет, яйца расколются и выпустят заблудившихся голодных тварей — одиноких и напуганных. Завороженных собственным воем.
Танцуй для них, успокой их движением своих рук, укачай их в дыму и мерцании.
23.01.16, Лес-бар
ЗДЕСЬ БЫЛ БОГ
Здесь был Бог, — говорит исписанная маркерами стена.
Тугой звук скручивается в пружины — равномерно, неизбывно. Бог есть Любовь, и если тебе недостало в этом мире любви, просто слушай. Звук отвлекает от пустоты мира, и ты начинаешь видеть миражи. Все миражи есть Любовь.
Есть любовь — голоден твой слух, пусто твое сердце.
Музыка как лучший любовник, лучший стимулятор и самый верный твой брат: будешь умирать — наполнит тебя своей кровью. Ты даже не узнаешь, на котором из одинаковых сэмплов остановилось твое дыхание. Ты даже не узнаешь, что остановилось твое дыхание.
Ты мертв, но твою кровь так и перекачивают удары звуковой волны, и ты бродишь от одного монитора к другому, прижимаешь ухо к мембране: только и хватит заряда, чтобы дойти до следующего.
Удары музыки сольются для тебя в Любовь и Бога, ты не будешь знать, что любви нет — любовь не живет в мертвых сердцах, твое сердце заполнено звуком до отказа.
Кто-то просыпается, а ты нет. Кто-то выключает музыку, ходит по делам — бесцельно, безбожно. Кто-то жив.
Ты отдал себя звуку без остатка — растворился в любви, и даже она не смогла сказать тебе, есть ли Бог в этом сплетении механических ударов воздуха о пустоту.
26.02.16, Грибоедов
ФЕВРАЛЬ
— Я не говорил этого никому, но тебе призна́юсь: я всего лишь плод твоего воображения, — патетично вскинув голову, произнёс человечек в серой куртке.
— Хорошая попытка. И кому еще ты мог это сказать, если ты — плод моего воображения?
— Эх, я перепутал причины и следствия, — мгновенно погрустнел человечек, неловко вертя в испачканных краской пальцах кисть.
— То есть ты хотел сказать, что это я — плод твоего воображения? — голос собеседницы преисполнился негодования.
— Типа того… — художник смущенно и растерянно потупил взор, огненно-рыжая кошка продолжала смотреть внимательно и выжидающе.
Весеннее солнце пригревало не на шутку, по проспекту, гневно повизгивая шинами на льду, неслись глянцебокие машины, утомленные шипованной резиной и жаждущие сменить ее на легкую летнюю «обувь».
— Итак, продолжим. Часто ли вы видите галлюцинации? — кошка скорчила смешную гримасу, словно пыталась удержать на носу непослушные очки.
— Да какие ж тут галлюцинации, помилуйте, дорогая, — еще больше стушевался художник. Из-за совершенно детского выражения лица возраст его определить было невозможно: на солнце он становился голодным и обиженным судьбой студентом, в тени превращался в немощного старца.
— Ладно, проехали. Мяу-мяу, мяу-мяу-мяу, мяушки-мяуууу!
— Не пой.
— А? Кто-то разговаривает со мной? Кажется, у меня слуховые галлюцинации! Скорую, срочно скорую, белая горячка меня одолела! — кошка вскочила с насиженного места и несколько раз обернулась вокруг своей оси, преследуя не в меру пушистый хвост — художник не раз грозился пустить его на кисти, но кошка знала, что он шутит.
— Так, ладно, хватит веселиться, пора приниматься за работу! — кошка в мгновение ока посерьезнела. — Сегодня нас ждет великий день.
С этими словами она покровительственно похлопала художника по …ботинку (до плеча она смогла бы достать, если бы залезла на спинку стула, а еще лучше — на стенд с картинами, а так утруждаться ей было откровенно лень). Зажмурилась, заурчала. Через несколько секунд распахнула зеленые глаза:
— Так, я не поняла. Нас ждет великий день! Давай рисуй меня!
Художник раскрыл этюдник и стал готовить краски. Со стенда на проспект внимательно смотрели зеленые кошачьи глаза, повторенные в десятках самых разных сюжетов.
22.03.16
АПЕЛЬСИНЫ
Ене Кожевниковой
Ты приносишь мне апельсины каждый раз, когда нам случается встретиться, будь то раз в год или раз в неделю. Я ставлю на стол свою любимую вазу для фруктов, которая кочует со мной из одного жилища в другое, выкладываю апельсины в особой, только для меня очевидной последовательности.
Ты целуешь меня в макушку, рассказываешь новости — иногда они оказываются бесконечно устаревшими. Мои глаза становятся красными и наполняются слезами.
Ты чистишь апельсин, смачно вгрызаешься в шкурку ровными зубами. Твои поцелуи всегда горчат оттого, что ты так любишь эти шкурки.
Закрыв за тобой дверь, я долго разглядываю в зеркале свои припухшие губы.
Потом приходят мои друзья, я мою кисти от краски и торжественно чищу апельсины, раздавая дольки. Мне кажется ужасно несправедливым, если кому-то одному достанется яркий переспелый плод, а кому-то придется довольствоваться зеленоватым и не слишком сладким.
Друзья рассматривают только что начатую картину, неодобрительно поджимают губы, замечая раздражение на моих руках: эх, творцы, совсем себя не бережете, такая едкая краска…
Проводив гостей, я выношу мусор, проветриваю квартиру и убираю вазу для фруктов подальше в шкаф.
Картины неплохо продаются, и однажды ты придешь уже в мою собственную квартиру, а не во временный съёмный угол.
Ты звонишь мне через день или через пару лет, я снимаю трубку оранжевого телефона и привычно шмыгаю носом вместо «да», «угу» и «жду».
— Почему ты плачешь? — смеешься ты сквозь помехи.
— У меня аллергия на твой голос, — отвечаю язвительно-весело и вешаю трубку. По щекам катятся тяжелые ядовитые капли.
Когда мы познакомились, ты дурачился и жонглировал апельсинами, прежде чем их съесть, а у меня были кислотно-рыжие волосы. Тебя безумно впечатлило такое «совпадение», и хоть мои волосы давно уже тёмно-каштановые, ты остаешься верен этому символу нашего единения.
У меня аллергия на апельсины, но откуда бы тебе об этом узнать.
17.08.16
ОСТАВАЙСЯ ЗДЕСЬ НАВСЕГДА
на раз-два-три потрогайте руки друг друга
Руки холодеют быстрее, чем остывает кофе, быстрее, чем расширяются зрачки. Я — город, который смотрит на тебя. Я — безразличие, которое целует тебя в губы. Город пьёт густой туман, и в этом тумане — ты тонешь. Не умеешь плавать, тебе снится, что на других берегах к твоим щекам прикоснутся тёплые пальцы.
Ты не знаешь, что это тепло только что пролитой крови.
Кровь стынет в жилах быстрее, чем закипает чайник, быстрее, чем тает лёд на твоих губах. Он держит твой рот на замке. Ты страшно улыбаешься белыми зубами, промёрзшими до нерва, и не отвечаешь на звонки. Не отвечаешь на сообщения, их набегают тысячи. Тысячи пепельных капель швыряет тебе в лицо город — ищет, чем оживить, ищет, чем убить. Глохнешь и гниёшь — запах болота врастает в волосы. Они становятся цвета ржавчины.
Другие города не узна́ют тебя, когда ты скажешь «привет, это я». Другие города выплюнут тебя, как выбитые зубы, и лишь солёный привкус во рту напомнит о том, что они были так близко — выскользнули из холодных рук.
Из динамиков вырвется звук, от которого рот наполняет мерзкий вкус железа.
24.07.15
РЫЖИЙ ЛЕС
Ходит по лесу огонь, ищет пищи. Лес рыж и безмолвен. Огонь врывается в заросли с воем — бьется зубами о твердые, окаменелые стволы, серебристо мерцающие в затхлом воздухе. Лес тихо шелестит-смеется опадающей хвоей. Огонь мечется, кусает ветви — лес смотрит свысока пустыми глазницами. Огонь сжимается в испуганную искру, ковыляет по влажной хвое, смотрит в темное небо. Лес поглощает воздух, переваривает его и сплевывает кости — огню нечем дышать.
Видишь призраков? А они тебя видят. В шубах густой листвы, в доспехах засохшей смолы, в черно-белых маскхалатах – смотрят на стрелки теней, отмеряют твое время.
Протяни руку огню: иди за мной, не бойся.
Огню не выйти из рыжего леса, он задыхается на полушаге, глохнет на полуслове. Дай ему напиться напоследок.
Рыжеглазые рыбы глядят на тебя из-под поверхности воды, дышат разреженным воздухом, отмеряют твоё право оставаться незамеченным. Рыжеглазые лани скользят твоими тропами, дышат тебе в спину, пока несешь в ладонях умирающий огонь. Пока чуешь запах его дыма.
Рыжий лес смеется-скалится, встречает тебя с распростертыми объятиями: подожги меня, ты же можешь, я знаю. От ветра огонь рвется на узкие лоскуты и с воем убегает вон. Рыбы, упираясь челюстями в сухие берега, провожают его безразличным взглядом.
Видишь признаки возрождения? А они тебя видят. Целуют тебя бархатными губами и сверлят твой череп доверчивыми глазами.
Уходишь прочь: лес не принимает обратно тех, кто однажды сбежал. Твои руки покрываются язвами: огонь пригрелся в ладонях и во сне мягким дыханием тебя отравляет. От тебя пахнет паленой шкурой, лес скалится на горизонте пиками голых стволов.
Огонь съедает тебя в благодарность за чудесное спасение из пасти увечного леса.
01.01.17
СКАЗКА О МУХОМОРЕ
Пока ты ходишь по лесу и думаешь, что все грибы — это разные биологические виды или хотя бы подвиды, кто-то сидит в позе лотоса перед крапчатым грибом и внушает ему тайное знание.
На самом деле мухоморов не существует.
Прочие грибы тем временем внушают тебе все галлюцинации вселенной — только и успевай отмахиваться. Нож носят в лес потому, что живой металл — лучшее оружие против ментальных шуток грибницы. Как, ты не носишь с собой ножей? Тот, кто не носит в лес ножей, однажды поймает мухомора — слишком любопытный гриб, который готов променять своё безупречное грибное знание на сомнительные истины человеческого мира.
Ты никогда не думал, что грибы не охотятся на людей, а просто оберегают свою миллионы лет живущую культуру от посягательств?
Любопытные грибы становятся мухоморами, и не имеет значения их размер, возраст и цвет.
Гриб и человек садятся друг против друга, и внимание гриба всецело захвачено. На его шляпке, ставшей рыжей, разрастаются белые язвы. Если бы ты мог их расшифровать, ты бы понял, что это концентрат переданного знания. Потом лоси жрут мухоморы и уносят это знание в своих желудках.
Ты ходишь в лес без ножа, а значит, ты жаждешь однажды оттуда не вернуться. Если на твоем пути встал гриб, который не внушает ничего таинственного и пугающего, а задает прямой вопрос, дни твои в мире людей сочтены. Любопытный гриб не отпустит тебя, ты врастёшь в грибницу ногами, рассказывая свои человечьи истории. Грибница впитает это знание, чтобы защищаться, а мухомор — чтобы преодолеть стереотип грибницы.
Мимо тебя будут ходить люди, но они никогда тебя не заметят — нож заглушает голоса грибов, а твой голос стал их голосом, как только ты, польщенный вниманием, ответил на первый вопрос.
Не верь, что мухоморы едят людей. Но мухоморы — изгои грибницы — ее самые верные, самые надежные защитники. Не верь мухоморам, не отвечай на вопрос гриба. Беги прочь, если твой нож оказался недостаточно остёр. Грибница запомнит тебя — настигнет тебя. Не ходи в лес, не садись под деревьями, не вдыхай запах мха.
Ты будешь слышать эти предостережения на исходе осени, когда тебя скуют первые заморозки. Твоё сердце остановится, и тебе будет вечно казаться, что ты сбежал от грибницы, потому что ответил на ее вопрос.
27.03.16, Точка
МЕРТВЫЙ ПОЭТ
Щедрыми мазками женщина-художник рисует пламя — газовое, лесное и медное. Ее картины никому не нужны — она никому их не показывает, окружает себя огнем, сжигает полотна в камине. По утрам ходит на работу в картинную галерею, рисует на заказ милые портреты чужих дочерей и собачек, лёгкие акварели и томные пастели. От ее рук нестерпимо пахнет маслом, под ее ногтями живут осколки сгоревших картин. Она пишет огонь глухими ночами, закрыв тяжелые черные ставни, вглядывается в танец огненных клубов, словно ищет там кого-то.
Кажется, в прошлой жизни она была поэтом: мёртвый поэт смотрит на нее из зеркала, когда она засыпает с открытыми глазами.
Мертвый поэт горит в ее картинах, она ищет его в сочетаниях синего и рыжего, но не может вспомнить собственного лица. Газовая колонка в ванной надрывается, перегоняя огонь и воду, и женщина ждет, когда лопнут трубы, когда сгорит мир.
По утрам она пишет следующие дни, одинаково прозрачные, рябью подёрнутые, неизменные. Ждет, когда ее картины научатся гореть без помощи спичек, но поэт в ее зеркале разучился писать стихи задолго до собственной смерти, всё что он может ей дать — голоса мертвых рыб, плавающих у поверхности холодной воды, похожей на космос вдали от плазмы гаснущих звезд.
Когда она узнаёт лицо в зеленоватом пламени, у нее уже не остается времени запомнить его: газ взрывается, глубоким вдохом стирая с ее лица черты. Она становится мертвым поэтом.
02.11.11
PUNK-ROCK
Музыка никого не любит.
Пальцы ломаются о клавиши, пальцы режутся о струны, микрофон обжигает губы.
Впусти её в себя. Не впустишь — голодной тварью вокруг будет виться, до тошноты, до бордовых кругов перед глазами.
Красные пятна на шее — ты думаешь, она тебя полюбит, но она горло изнутри расцарапывает в кровь, и тебе пальцы сводит от собственного крика: люби меня!
Впусти ее в себя — тяжелеет внизу живота, и солёные дорожки по вискам, она тебя на колени ставит, разрывая лёгкие. Она в тебе больной бурей, с размаху бьёт под дых, и твой хриплый голос на грани инфразвука разрывает мир на куски, рваные края, рваный ритм, она никого не любит.
В молчаливой ночи ты в лихорадке хватаешься за грязные простыни, ногтями за воздух, она в тебя вбивается лавиной, ледяной взвесью, и ты просыпаешься в горячем поту и днями, днями выкашлять лед из горла пытаешься, стирая ладони, так что кожа клочьями на струнах висеть остается.
Она никого не любит, и ты от нее бежишь — к ней бежишь, заслоняя лицо от колючих разрядов; щиколотки ломаешь о хрупкое стекло пола, когда она пальцами-крючьями под ребра твои входит, когда она голосом твоим себя-яд щедро разливает, пощечинами раздает благость-отраву, в приоткрытые рты мимолетным поцелуем-плевком.
Люби ее в себе.
Она — никого не любит.
31.03.11
ГРИБЫ
скрипачу с эфой на шее
…ему тысяча лет — за Уральским хребтом мир утрачивает возраст, дороги переплетаются в тугие косы — не развяжешь, не распутаешь, там время течет справа налево, и реки говорят голосами затопленных гор…
Грибы нервно дергают точёными головками, стряхивая морок. Мальчишка деланно кивает-кланяется: спасибо за внимание, хоть оно того и не стоило. Грибы хрипло перешёптываются и удаляются под сень леса, истощённые, почти выпитые звуком до дна, некоторые роняют в траву свои иссохшие тела, не дойдя до темных стволов. Скрипач кривится, как от зубной боли, протирает смычок полой толстовки. Руны на деке в сумерках похожи на шрамы.
Грибница затейливыми браслетами оплетает его руки и щиколотки, он отдирает ее нити от земли, тяжело поднимается и едко матерится, обернувшись на лес. Грибные шляпки-бусинки пристыженно шелестят в траве, на его ресницы ложится иней, разгорается рассвет, холодный и недобрый, скрипка спит в кофре, убаюканная обещаниями, которые не будут исполнены.
…ему тысяча лет, — сплетаются нити под шкурой земли, — ему тысяча лет…
11.01.15
ВРЕМЯ СЧИТАТЬ КАМНИ
что будет, если ты вдруг замолчишь во всех смыслах? обнулится всё?
Макс Рогов
Расскажи мне, — я спрашиваю у камня, — как ты живешь в молчании? Камень мерцает под пальцами ветра и руки мне греет чужим теплом. Расскажи мне… — сжигаю фразу, записанную на папиросной бумаге. Камень сквозь дым очертания меняет, видит меня другой.
Я вижу себя пустой. Камень лежит здесь: холодный, тёплый, мокрый, тяжёлый; злой для того, кто спешит сквозь ветви, добрый для тех, кто устал.
Камень размером с сердца́ и руки, гладкий в объятиях, резкий в суждениях.
Камень молчит. От дождей темнеет; от снега белеет; от молний сверкает.
Я разворачиваю карту. Все точки на картах — камни. У них нет имён, пока ты не дашь им слово. У них нет значений, пока ты их не посчитаешь.
Считая камни — камнями, возможно, ты избежишь ошибок.
Слушая камни — ночью, услышишь пустоту в глубине себя.
Во мне нет пустоты, — отвечает камень. И рассыпается на тысячи величин: точек на карте, точек на коже, пятен на солнце, на ослепленной сетчатке.
Нечем их посчитать.
03.06.17
АПЕЛЬСИНОВЫЙ ОБМАН
обратная отвертка в 13 стаканах
СОДЕРЖАНИЕ
Все частоты юникода смотреть видео
Песчаные бури
Драконьи яйца
Здесь был Бог
Февраль
Апельсины
Оставайся здесь навсегда
Рыжий лес
Сказка о мухоморе
Мертвый поэт
Punk-rock
Грибы
Время считать камни
Алина Судиславлева 