Сны о Глубине

лабиринт в 10 отражениях

Тройму

Глубина, глубина, я не твой…

0.

ДАР

Мне на плечи садятся птицы и поют про далекие страны. Я смеюсь. Птицы сердитыми скомканными тряпками срываются и улетают прочь. Я ложусь спать.

Сколько ни просыпайся в гнезде, сколько ни засыпай в паутине, тебя всегда настигает – мир. Его четко расчерченные сегменты, его поровну разделенные – горя и радости. Дай мне больше горя, я буду жрать его на обед, на завтрак и на ужин, я хочу еще, еще, еще… Но все здесь подчинено – ритмам.

Я танцую в твоем ритме. Как ты смотришь на меня: не моргая. Как ты дышишь: пропуская удары сердца. Как по твоим венам течет адреналин. По моим – только сизая скука, я наматываю свои волосы на запястье, я иду по своим следам. Не помню твоего имени: мне неинтересно.

Я сплела сети, я свила гнездо, я перезапустила сердце: ничего не изменилось. Куда ни плюнь, всюду пред-писание. Пред-определение. Пред-сказание.

Скажи мне что-нибудь.

Я знаю все твои слова наперед. Даже когда я голая, даже когда я пьяная, даже когда я бью тебя по лицу. Ты никогда не удивишь меня. Ты никогда не найдешь меня там, где я вчера тебя оставила.

Я чувствую тебя кожей. Я чувствую тебя кончиками ресниц, когда закрываю глаза. А ты меня – нет. Я запутала тебя своими волосами, длинными, как титры в голливудском кино. Но в отличие от титров это тебе – до конца. Нельзя поставить на паузу, нельзя выйти вон из зала.

Я твое кино, смотри меня, рыдай надо мной. Ты не можешь причинить мне вреда. А я тебе – могу. И себе тоже. Я лежу в гнезде из снежинок и пепла. Сочетай несочетаемое. Сшивай грубым швом. Как плохие сценарии сшивают хороший актер и гениальный режиссер. Как я смотрю из окна на холодные лужи, в которых купаются голуби. Они вспархивают на голые ветви, и мне кажется, что вот-вот что-то изменится.

Но я кино, которое смотрели до тебя и будут смотреть после. Если я захочу показать. Я никогда не захочу встать на паузу для тебя. Никогда не захочу сойти с экрана и остаться с тобой.

Ты думаешь, что смотришь фильм.

Но фильм смотрит тебя – запоминает и записывает. Ты никогда не сможешь увидеть меня дважды. Никто не сможет увидеть меня такой, как видел ты.

На прощание я целую тебя в лоб. Акт забвения. Сигареты в заднем кармане, зажигалка плохо работает: я дарю тебе ассоциации, для которых ты никогда не сможешь найти подходящего воспоминания. А значит, никогда не сможешь утратить.

Титры.

29.06.17

3

БЕССТЫДНАЯ

От тебя разит гламуром, упругий запах духов задевает углы. Стреляешь тонкую сигарету у мужчины лет на 15 старше тебя – иная бы на твоем месте утонула в его глазах. Ты бросаешь на него дымный взгляд: я на твоей стороне, обернись и прекращай курить девичьи зубочистки.

Я сверлю взглядом спину молодого человека, который пьет девичьи коктейли и пальцами рисует матерные слова на губах кумира юных дев, когда он выдыхает дым.

У тебя стройные ноги в алых колготках, каблуки из слоновой кости и губы как манго. Беспредельно-алые ногти. Бархатные стрелы подводки перечеркивают виски. Ты выглядишь отвратительно: я хочу отвернуться, чтобы не видеть, у меня из уголка рта ползет тонкая струйка – я непроизвольно дёргаю рукой, в которой держу стакан с Белым Русским. У меня синяя чёлка и шрамы на венах, про меня можно написать славный сериал – молодой человек, профессиональный сценарист, беспокойно оглядывается на эту мысль.

— Ты ужасно выглядишь, — сообщаю севшим голосом, отхлёбываю из стакана.
— Эти двое тоже, — отвечаешь невпопад. Зубами сжимаешь кольцо в моей губе. От тебя пахнет чужими сигаретами.
— Так сейчас модно, — добавляешь, и мне кажется, что они смотрят на нас и пишут смски чужим женщинам, когда я языком касаюсь твоих зубов — у тебя на них яд.
Уводишь меня. Не смотри на них, не стоит.

Я много говорю, моя речь — стихийно, сплошные «х» и «р». Твоя речь плавная и мягкая, как цвета коктейлей на фотках в винной карте.

Я ногтями отточенными раздираю алый капрон, и поверх моих шрамов ложатся синяки. Завтра в моде буду я, веришь? С вилкой, вытатуированной вдоль хребта, — тебе хочется согнуть ее — чтобы знать: вилки, как и ложки, нет. И алым капроном стянув мои руки, губами злыми, как водкой, как Черным Русским. Горькая-горькая, как кости худых абрикосов.

Горькая, как бусины отцветшей черемухи, под моим языком твоя кожа. Я об алые ногти расцарапала губы: открой словарь на любой странице — читай по губам. Открой меня — я фальшивым перламутром тебе в глаза плесну. Чернильные буквы на коже тиснением — следами зубов, зубами слов, зажигалка щелкает в руках: чтобы не слышать, о чем говорят сценарист и актер в двух шагах от нас, на ухо, громкая музыка. На ухо в громогласной тишине. Я и так не слышу: ты дышишь тяжело, и голодные руки скользят по мне — холодный разум. У меня в зубах трескается твоя сережка ­— граненое зеркало. Ты вздрагиваешь, пластик бессильно осыпается на влажную кожу: ты сама как зеркало, запотевший бокал на столике перед теми двоими не отражает — пальцы на пульсе.

Они поднимаются, и мужчина с тонкой сигаретой едва удерживает себя от того, чтобы помочь спутнику надеть черную куртку. Тёмные очки. Тёмные родинки.

У тебя тёмные родинки на теле и тёмные мысли, я врываюсь в них злыми пальцами, я твои пальцы бережно губами трогаю. Я твои тени на стенах читаю, они изгибаются нездешними буквами — матерными, как и вся ты. Бесстыдными, как и вся я.

Я зубами раскалываю вторую сережку, кольцо в губе мутнеет от твоего дыхания.

Капроновый занавес.

19.04.11

ОТОРВИСЬ ОТ ЗЕМЛИ

Руки между ног. Твои зубы вычеканивают непристойные стихи по кромке стакана, когда я обвиваю тебя руками, оплетаю буквами — ты в моих сетях. Я в твоих — задохнусь под напором — языка, на котором ты говоришь.

Пока мы трахаемся, как осыпаются по полу неровные бусины-камешки с оборванной нитки, нам мерещится, что двое мужчин занимаются любовью. Через стекло экрана, через монитор: один, живущий в сетях и эфирах…

Дыши-дыши, не забывай, я рукой закрою твой рот, чтобы только не растерять холодной водой всё то, что за кадром, в прокуренных до безразличия клубах, тлеет на кончике — вспыхивает в свете прожектора.

Пока между нами будут разрываться от стонов потоки, между ними: молчание, мягкими лапами затаптывающее следы на ворсистом паласе — кошачья шерсть, собачья — пятна машинного масла.

У тебя в голове слишком много — вероятностей. Выплюнь — как зубы — те, что уже не жалко. Короткие гудки — пульс зашкаливает — спидометр зашкаливает.

На стене туалета в ультрамодном клубе, где полы моют коксом под ультрафиолетом, молодой сценарист читает: «Чувак, оторвись от земли». Возвращается к женщине в тёмно-сером платье.

В городе В. от земли отрываются самолёты. Они летят 55 минут. В квартире, уютной и пустой, спит актёр, которому снятся слова: «Спустись под землю».

Пока мы трясущимися руками раскуриваем сигарету, из которой не сделаем ни единой затяжки, норны-монтажёры склеивают родинки, губы и искрящийся смех. По другую сторону экрана нет спящего человека, измотанного корпоратами, веселыми до сведённой в судороге звездной улыбки.

24.04.11

ТРЕУГОЛЬНИК

Зеленоград-Курган-Петербург

У нее голодные глаза и сытые недобрые руки. Бармены наливают ей штрафную за каждый разбитый бокал, за стопки, которые она раскалывает о стойку.

У барменов на предплечьях татуировки с ее словами: они почему-то верят, что она цитирует священные книги о правильном пути. Она бессовестно ржет, глядя на витиеватые письмена — пока трезва. Текила и абсент закручиваются изжелта-соленым водоворотом, и ее пальцы снова складывают из осколков слова, которые будут прилежно записаны. Заколоты.

Вокруг нее дышат и стонут: это танцы о волчьих свадьбах и продажных душах холодных северных людей. — Ее так смешит поверье, что холодное не может продаваться. Что оно отдается огню. Она бы сама была огнем, но ей проще вытряхнуть из сумочки монеты с круглыми дырками.

У нее звонит телефон. Да, моя радость, я почти сплю, да, моя радость, затяни потуже часовые пояса верности, я нескоро вернусь. Да, моя радость, я ступеньки считала и каждую помню наизусть под твоими сизыми маленькими каблуками, под твоими нежными безжалостными глазами: у тебя космос течет по рукам, жидкий, как замороженная глицериновая водка. Да, моя радость, я очень тебя люблю.

Нажимая отбой, она улыбается географическим картам, в которые разлила зеленоватый коктейль, пока бездумно покачивала рукой с изящным маникюром. Его выпиливал мастер, больной картинами Дали. Больной на всю свою маникюрную мастерскую.

Тебе не идёт зеленое, — мой голос разрезает желе бурлящей реальности. Остро, так что у кого-то подламывается каблук, бармен хватается за порез на предплечье, трескаются бокалы. Выплёскиваю яростно-голубой блю-курасао на платье, впиваюсь пальцами в шею, тащу прочь, спотыкаясь о ноги в зеленых туфлях. Выволакиваю в огненно-синюю ночь.

Задыхаясь, повторяю: Тебе не идет зеленое. Стаскиваю туфли с ее ног, смотрю в глаза. Звонит телефон. Да, моя радость. Она спит. Прости, что сегодня не с тобой. Да, моя радость, подари ей синее, она от зеленого совсем больная.

Спи, моя радость, волки сдохнут на том берегу, спи моя радость, может, твой сон я оберегу.

А если нет? — усмехается.

А если нет, у меня найдутся развлечения поинтереснее. Больной вкус блю-курасао растекается по губам.

17.05.2011

1

МАРТИНИ С БОЛОТНОЙ ВОДОЙ

Он пьет мартини, зеленоватый, как ночь над болотом, и смотрит прямо перед собой. Он бы считал себя женщиной, если бы каждое освящённое воскресенье ему не били морду красивые уверенные в себе мужчины, чьи женщины занимались с ним любовью — в дорогих алых машинах, в подсвеченных ультрафиолетом туалетах, в тёмных спальнях чужих квартир. Он бы носил коктейльные платья в горошек и вдыхал дым изысканно-вульгарных сигарилл, запевая их скрипучим блюзом, закусывая губы, закатывая истерики.

Остро пахнущий мартини гаснет на дне бокала. Он оставляет за спиной барную стойку и слепые огни ночи, ловит такси и уезжает на край мира, и за краем мира ждет его сероглазый дракон-обман, дышит в спину, гонит прочь.

Он бы широкими каблуками чеканил шаги по мраморным лестницам — если бы не стоял сейчас на мосту над солёным больным болотом, в которое ключи уронил килолитры алкоголя назад. Если бы не золотистыми кроссовками топтал древний шуршащий настил — каменные пластины навесного моста.

Мобильник надрывается в кармане мертвой ящерицей, в трубке трещит — болото глушит сигналы. Красивые дорогие женщины зовут его к себе — тонкими ароматами французских духов, индийских пряностей. Он уходит, не оборачиваясь, когда дракон прикрывает глаза, замирая на полувздохе.

Он бы был женщиной в шелках и томлении, если бы дракон распахнул глаза — распахнул крылья, иссушил болота.

Он бы был принцессой из башни — если бы дракон помнил, что такое похитить принцессу.

31.03.11

2

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

Я смотрю на тебя поверх очков и едва заметно усмехаюсь — не успеваю уследить за собственной мимикой. Как только мои губы вопреки воле вспыхнули довольной улыбкой, ты пришел в бешенство.

— Сними очки, ты и так слишком много умничаешь, а когда ты смотришь на меня вот так, мне вообще кажется, что меня злая училка оставила после уроков, какого хрена, ты себе слишком многое позволяешь, я вообще не хочу с тобой разговаривать, — выпалил на одной ноте и сердито запил холодным стаутом.
— Не простудись, — сдавленно проскрипела я, прежде чем рассмеяться в голос. Мне очень стыдно, что я тебя злю.

На самом деле нет.

Я смотрю на тебя поверх очков и беззвучно повторяю: свяжи меня. Ты услышал и понял слишком метафорически. Связал меня молчанием. Я, как охрипшая кошка, принялась слоняться из кухни в гостиную, касаясь тебя и прося сама не знаю чего.

— Не мельтеши, отвлекаешь, — буркнул ты, не отрываясь от монитора. Я опрокинула недопитое пиво, и твои любимые джинсы обзавелись стильным модным пятном.

Ты опрокинул на меня несколько литров крепкого мата (не беспокойся, я и так не забываю, что ты вырос за гаражами) и ушел в себя. Сел в такси и уехал.

Вернись, пожалуйста, — писала я тебе в тоске и тревоге. Ты отвечал мне дурацкими смайликами.

Когда вернулся, я снова была весела и прекрасна: вечерний макияж, новое платье, мы ведь идём танцевать.

Свяжи меня.

Ты дал мне трубку, в шипении и шорохах я слушала знакомый голос — наконец недовольно поморщилась: да не с бывшими друзьями свяжи, глупый.

— Если ты вдруг не в курсе, у меня два высших образования, высокий айкью, широкий кругозор, — все прочие твои достижения потонули в оглушительной музыке. Я перевела взгляд с твоего возмущенного лица на знакомого парня на танцполе, чересчур заинтересованная и готовая сорваться с места и бежать здороваться. Ты отшатнулся, словно я залепила тебе пощечину.

Когда время близилось к утру, ты позвал меня домой, а я так не хотела уходить, что вместо сигаретного дыма выпустила тебе в лицо длинную, четко структурированную, изобилующую аргументами лекцию о правах человека в контексте интерсекционного феминизма. Тебе было нечем крыть, ты бы плеснул мне в лицо водой, но рядом не было стакана.

— Ты… Ты ведешь себя, как будто тебе пять лет! — только и оставалось проорать тебе. Я удивленно приподняла яркие брови и оставила при себе возражения.

В зимний полдень мы разбирали походное снаряжение, чтобы встретить весну во всеоружии. Я язвила и злилась, потому что понимала: мы не пойдем вместе ни в какой поход, ты не из тех, кто взял бы в разведку раздражающего спутника. Я смотрела на тебя сверху вниз, пока ты на коленях ползал по полу, возился с палаткой. Глаза заполнялись слезами. Когда я невольно всхлипнула, ты встревоженно взглянул на меня.

Поднялся, размотал веревку.
— Вообще-то, мы обычно пленных не берем, — протянул задумчиво.
Связал мои руки тугими, но не причиняющими боли петлями и крепко обнял:
— Разве что в исключительных случаях.

28.12.16

ДЕВСТВЕННОСТЬ

Ты приводишь меня в ужас. Рядом с тобой я всегда — в панике.

Сердце болезненно билось в горле. Ты приложила ладонь к моей груди, и я вздрогнул, выдавая себя. Ты гладила меня по волосам — по спине бежали мурашки, спотыкаясь и разбиваясь о позвонки. Я хотел бы думать, что отлично себя контролирую, но меня мелко трясло ознобом.

Ты словно ногтями поддела девственную плеву, оголяя моё нутро: я инстинктивно сжал бёдра, ударил тебя наотмашь недобрым словом. Ты заслужила.

Я захлебываюсь тобой, как текилой без соли, и у меня в глазах стоят слёзы. Ты слишком резко входишь: я не успеваю сказать «нет». Я не успеваю попросить медленнее, нежнее.

Зафиксировал твои руки, но ты вырвалась и продолжала. Змеиный язык обжёг мои губы, сдирая облезающую от жара слизистую. Обвился вокруг моего усталого, беззащитного языка: я истратил на тебя годовые запасы — сарказма, отвержения, грубости. И даже принятия.

Я не могу тебя принять. Размер имеет значение, и тебя — слишком много. Мне кажется, что ты раскалываешь меня и облизываешь зазубренные края.

А ты всего лишь кончиком языка скользила по моим зубам, скосив безразличный (ты врёшь!) взгляд в сторону, чтобы не упустить ничего (более!) интересного.

Я хотел вырваться — лишь дёрнулся навстречу твоим рукам, испугался собственного отражения в твоих расширенных зрачках. От живота к горлу поднималась тугой волной боль. Я скривился от отвращения, и ты плюнула мне в лицо: «если кто и врёт, то только ты». Язык скользнул по моей щеке, и я захрипел, захлёбываясь твоими словами, потому что нет ничего страшнее правды: ничего страшнее твоих рук, измазанных вязкой белесой жижей. Твоих губ, кривящихся в победной усмешке: «я-же-говорила».

2.01.17

ПРАВДА ИЛИ ВЫЗОВ

Он убегал от меня по деревянной лестнице, захлопывал двери перед носом, а если я все-таки успевала к нему прикоснуться, обнять, прижаться горячими сухими губами к шее, привстав на цыпочки, осыпал меня нарочито незатейливым матом, словно убеждая, что моя нежность не стоит даже продуманного оскорбления.

В его глазах читалась паника. Я улыбалась, он орал мне со второго этажа, чтобы я заткнулась и не смела выдумывать, что там у него в глазах можно прочитать. Я догоняла его, обхватывала руками, ногами, собой, не выпускала, висела на нем, как детеныш неведомого зверя, но только скучные и оттого вдвойне неприятные грубости были мне ответом.

И когда я снова к нему прильнула, он не успел сказать ни слова: я залепила его мерзкий рот большим пластырем — такими в кино припечатывают огнестрел. Поцеловала в щеку. Он гневно раздувал ноздри, его глаза стали огромными и напуганными, мои руки медленно — победно — бродили по его телу, прикасаясь к напряженному члену. Больше мои уши не слышали его отвратительного «я тебя не хочу, ты все выдумала». Больше мои глаза не видели его рта — ничто не отвлекало меня…

Я чересчур увлеклась восхищенным осязанием, он воспользовался моментом, развернул меня к себе спиной и связал мои руки. «Больше ты не сможешь меня трогать», — сверкнул глазами. Связал чисто символически, при желании я могла легко стряхнуть путы. Но ведь мы играем по честным правилам.

Оставив меня наедине с мыслями о правилах, он снова убежал на второй этаж, но дверью не хлопнул: она осталась призывно распахнутой. Я вошла в комнату, но не нашла его. Медленно обошла комнату, опустилась на колени и заглянула под кровать. Отодвинула подбородком плотную занавеску. Позвала тихонько по имени.

Он не мог рассмеяться, но я услышала шумный выдох. Распахнула створки старинного дубового шкафа. Не удержалась от по-детски смешной мысли: сама бы в таком жила. Он улыбался мне глазами, стоя между парой пропахших пылью прабабушкиных пальто. Я зашла в шкаф, вжала его в стенку грудью, ощущая по-прежнему твердый член. Он уперся руками мне в плечи, но не смог себя заставить оттолкнуть. Я облизывала его щеки, не имея возможности вторгнуться в непокорный рот, упиралась лбом в грудь, чувствуя оглушительные удары сердца. Мы замерли…

Дверца шкафа скрипнула от сквозняка, он испуганно вздрогнул и выскочил из шкафа, едва не уронив меня. Но я была достаточно проворна, чтобы не дать ему убежать из комнаты. Плечом толкнула в сторону кровати. Его пальцы мелко дрожали, и я засмеялась: если бы он знал жестовый язык, сейчас я бы прочитала самую изощренную тираду — по-настоящему достойную случая. Но он лишь смиренно заполз на кровать и сел, опираясь на подушки в декоративных белоснежных чехлах с кружевными узорами. Я подползла к нему и коленом раздвинула его ноги. Он устал.

Дернула головой в сторону его паха: снимай. Он сел на край кровати, стащил серые спортивные штаны и опустил руки на покрывало.

Мне уже не хотелось его дразнить. Лишившись защиты из потоков сквернословия, он утратил последнюю маску и стал единственно возможным — собой. Я бы взяла его в рот на всю длину, но мне и без того нечем было дышать — от нежности. И все же я продолжала играть. Смерила его жестким взглядом снизу вверх, приказала: смотри в глаза. Словно это не я стояла на коленях. Он до побелевших костяшек сжал пальцы на покрывале. Когда я выпускала его изо рта и запрокидывала голову, он смотрел в меня широко распахнутыми глазами, огромными зрачками, в которых можно было утопиться.

Прежде чем он кончил, я стряхнула с рук путы и резким движением сорвала с его рта пластырь. Чтобы слышать правду.

16.01.17

1

КОЛЫБЕЛЬНАЯ-ПОМИНАЛЬНАЯ

У меня волосы до земли, и я несу их на руках, баюкая, как больного ребенка. Я хотела подарить их тебе — чтобы согреть тебя в зимнюю стужу — в своих объятиях. Чтобы вывести тебя из лесной чащи — по моим следам. Чтобы развлечь тебя в скучную пору.

Ты схватил меня за волосы и дернул — я потеряла равновесие, слезы брызнули из глаз. Я смотрела непонимающе, ты рычал и скалился. Я развернулась и пошла тебе навстречу, раскрыв ладони. Ты перебирал мои волосы, как канат, ты полз по канату вверх, к жгучему январскому (июльскому) солнцу. Твой рот перекосило от злости — и я, как вышколенное зеркало, отразила тебя. Не узнала себя.

Мои волосы спутались, твои грубые пальцы рвали их и вязали в узлы. Я в слезах убегала сквозь ночь, путала следы и проклятия оставляла под каждой березой. Оглядывалась — ты не бежал за мной. Когда я вышла из леса, телефон, захлебнувшись вновь обретенной связью с миром, разорвался от десятков сообщений. «Всегда». «Всегда». «Всегда». Я бы вернулась в то же мгновение, но у меня не осталось сил. Я могла лишь сесть в попутку и бездумно смотреть в окно, наблюдая, как с каждым поворотом колеса меня заглатывает город.

Мои волосы вылечила вода. Мое сердце вылечил крепкий алкоголь в хорошей компании. Я стояла под душем и сквозь закрытые веки видела тебя. Как ты меня обнимал. Как ты меня на руках носил. Как ты мне игрушки вязал из тонкой лозы. Как ты сошел с ума, когда я тебе волосы свои принесла, на шею накинула, в губы тебя целовала.

Я распахнула глаза: город спал. Мои волосы по полу разметались, тесно им на узкой кровати. Мои волосы, ветром влекомые, к открытому окну ползли. Я слышала твой голос в этом ветре. Ты, раздувая ноздри, по краю леса бродил. Тонкой дорожкой слюна по подбородку текла, и ты обнимал себя дрожащими руками: холодно-холодно-холодно.

Я вышла из дома и сидела на лавке у подъезда, глядя на холодные июльские (январские) звезды над головой. Небо взметнулось надо мной, да так высоко, что никаких волос не хватит канаты сплести, до него доползти. Я слышала твой вой, ты звал меня. Я волосы свои на руках убаюкала, слезами утопила, взяла кухонный нож и неровными рывками все их отрезала. Пришла на край леса, волосы похоронила и твое имя на вешке нацарапала.

Моё безумие ничто не вылечило.

14.06.17

0.

ГЛУБИНА

Дым за спиной крыльями — за спиной пустота. Твоя глубина разверзлась, и там густая пустота — смотрит на тебя глазами цвета стекла.

Я буду твоими буквами, хочешь? Только с каждым вздохом буквы истлевают прошлогодними листьями. И мне приходится учиться быть чем-то другим: до боли распахнув веки, вглядываться голодными безднами зрачков, не в состоянии запечатлеть, разложить, классифицировать. Тебя слишком много там, на глубине, чтобы можно было собрать все буквы в одну горсть и нести их, пока алые ручейки скользят от пальцев к запястью. Вслушиваться в дыхание глубокой пустоты.

Она оглушила, и твои звуки — остаются за спиной дымом, обернись. Ты вслепую между диких букв, растопыренными пальцами, порезанными губами. Синий океан молчит — возможно, ты оглохла, чтобы уловить его цвет — его взгляд, обволакивающий тебя холодными щупальцами. Глубина — это ты, потому что снаружи, где есть чем дышать, буквы находят себе формы и голоса, складываются в успокоительные округлые таблетки: кладёшь под язык, прикрываешь глаза — больно — не больно — хотя бы относительно осязаемо.

Кто бы что ни говорил, осязание важнее всего, когда пытаешься зубами расположить буквы так, чтобы не порезать снова губы. Опухшие. Им некого — незачем — целовать. На глубине осязание отказывает. Там слишком много зрения — и дыма. Глубина есть дым, там, где сглаживаются различия между холодным и острым, вечным и горьким. Глубина — это бесцветие, а синий — просто буквы, которые режут глаза, чтобы ты еще хоть немного помнила, что у тебя есть зрение, а не ты — есть — зрение.

Ты не знаешь вкуса собственной крови, потому что все познается в сравнении, а тебе не с чем сравнить: ты глазами пустыми в дыму глотаешь тени — но не вкус. Ты пальцами онемевшими точно — страйк — сплетаешь нити — вокруг себя кокон. Чтобы в нем открылась тебе еще большая глубина, когда уже и видеть станет нечем. Кокон — а не веер.

Тебе, хочешь, подарят вкус крови, и структуру букв, и горячие угли под пальцами, которыми ты по коже начертишь — что угодно. Только поднимись с глубины. Только глаза прикрой, губы резать перестань тупыми осколками. Нет? Океан пресный, города нежные. Это бескорыстный эгоизм. Стань океаном.

Стань собой.

6.04.10

Сборка 03.08.2017

СНЫ О ГЛУБИНЕ
лабиринт в 10 отражениях

СОДЕРЖАНИЕ

0/ Дар

3/ Бесстыдная
Оторвись от земли
Треугольник

1/ Мартини с болотной водой

2/ Исключительный случай
Девственность
Правда или вызов

1/ Колыбельная-поминальная

0/ Глубина

Глубина-глубина, я твоя.