Моё сердце — сиреневый сад

десять сказок, подслушанных кошкой

Ножику

audio: Hole — Best Sunday Dress

ДЕСЯТЬ ШОТОВ

Мы выходим из дома вечером (мы живем в разных домах); город смотрит на нас в упор, перерытый, как вены дорогами, воспаленный, как глаза тусовщика. Мой друг закрывает лицо капюшоном, обнимает меня за плечи и ускоряет шаг. Мои губы накрашены черным, мои ногти черны как сажа. Я смеюсь своим черным ртом, выскальзывая из объятия, увлекаю его на танцпол, кончиками пальцев цепляясь за его запястье.

Нам наливают по десять шотов за ночь — за счет заведения. Мой друг кривит губы в ухмылке: «Интересно, это ты такая красивая или я такой жуткий?» Луч стробоскопа впивается в его горло холодным поцелуем, и мой поцелуй теряется в круговерти танцующих тел.

К нам подходят длинноногие девочки-первокурсницы и повидавшие жизнь хиппари и шепчут загадочно на ухо — то ему, то мне: вы-такая-красивая-пара.

На холодных предрассветных улицах, среди луж и разорванных зубами брусчатки газонов, рядом с нами останавливаются таксисты и предлагают скидки: я же вижу, вам срочно нужно домой!

Мой друг прячет меня от взволнованных глаз города на многотысячных стадионах, но и там находится кто-то, кто смотрит пристально и запоминает. Еще десять шотов мы заказываем, чтобы отбить память — то ли свою, то ли чужую. На мгновение забыть, что все смотрят на нас. Что мы сами — смотрим друг на друга лишь искоса: через плечо от барной стойки; сквозь дым ментоловых сигарет, от которого течет тушь; поперек рваной строчки стробоскопа, от которой меня бесконечно мутит и выпитый алкоголь льется из глаз слезами.

Город смотрит на нас в упор, когда я прячу под безупречным макияжем пунцовый цвет щек и дрожь губ. Мой друг носит широкие штаны, как будто он все еще тинейджер десятилетней давности, и не рискует брать меня за руку: город слизывает соль с его холодной ладони.

Мы падаем на застеленную кровать, обессилевшие от гула восторженных голосов, прорезающих музыку, как мягкое масло, от жужжания неугомонных пчел, которые сверлят нас своими жалами, собирая горячий мёд, разливая его по венам.

В тишине раскаленного утра, в моем доме, где окна заперты тёмными шторами от посторонних взглядов, мой друг дрожащей ладонью стирает с моих губ помаду, расстегивает тысячу молний: под курткой с капюшоном у него неизменная толстовка, и даже футболки он порой н,осит с капюшонами. Раскрывает навстречу руки. Я вижу, как пульс пробивает вену. И смотрит на меня в упор. Я теряюсь в его глазах и забываю моргать, глядя на него в ответ. Сквозь тёмные шторы в пасмурный, похмельный город бьет оглушительный свет.

ВИТАЯ ПАРА

Мальчик и девочка гуляли, держась за руки, по залитой солнцем городской набережной.

— Это почему еще по набережной? — капризно поинтересовался мальчик. — И почему «мальчик и девочка»? Вроде взрослые люди, не?
— Рассказывай сам тогда. И где они гуляли?
— Ну я не зна-аю…
— Итак, мальчик и девочка гуляли по залитому солнцем…
— Слушай, я тёмные очки забыл.
— Возьми мои, — терпеливо и нарочито мирно произнесла девочка.
Мальчик надел очки, и девочке показалось, что он от нее прячется.
— Так вот, ботанический сад. Устроит?
— Да, я на всё согласен.

Девочка скривила недовольную мину. Они шли плечом к плечу, и она понадеялась на свой невысокий рост и заодно на то, что мальчик не был в этот момент излишне наблюдателен.

Усыпанные спелыми ягодами вишни, бесплодные старые яблони, надменные георгины и вечно недовольные бархатные цинии перешептывались у них за спиной, как старушки у подъезда. Девочка время от времени оглядывалась. Бесстыдно-алые, фиолетовые и рыжие, цветки с независимым видом отворачивались, словно ведомые порывом ветра.

Мальчик снял ветровку, накинул ее на плечи. Девочка замолчала и шагала, задумчиво глядя, как из-под белых носков ее классических черных кед разлетаются мелкие камушки слов: мальчик что-то рассказывал, знаки препинания солнечными бликами отскакивали от титанового украшения в его губе, не успевая за непривычными уху девочки интонациями.

— Какая красивая пара! — пропел наглый голосок прямо над ними.
Девочка гневно вскинула голову, челка по-детски весело взметнулась над яркими бровями. На ветке сидела пестрая птичка и хитровато щурила глаза-бусины, время от времени склевывая с соседних веток ягоды.
— Не обращай внимания, — с едва уловимым напряжением в голосе попросил мальчик и потянул ее за руку.
— Прям как пара разноцветных носков! — пробурчала девочка. — Один с оленем, другой в цветочек.
Она насупилась и остановилась.

В сонной реке отражались долговязые силуэты новостроек, тонущие в послеполуденном мареве. В замершем мутном течении угадывались силуэты рыб. Девочка перегнулась через гранитный парапет и неуклюже сплюнула. Долго глядела на получившийся узор, который не размывала нагретая солнцем вода.
— Гадаешь на суженого? — усмехнулся мальчик, сжимая ее пальцы.
— Глазею на утопленников, — огрызнулась девочка. — Ты хотел поговорить.
— Так вроде поговорили уже.
— А, да? Хорошо. Отлично, — девочка даже не пыталась скрыть раздражения. — Тогда, может, поцелуешь меня?
— Прямо сейчас?!
— Э… а что-то не так?
— Я так не могу. Они на нас смотрят!
Девочка не удержалась — патетически закрыла лицо ладонью. Стая рыб внимательно глядела на них, навострив жабры под самой поверхностью воды, поблескивавшей самоцветными бензиновыми разводами.

— На тебя везде все смотрят! Пора бы уже привыкнуть! — воскликнула девочка, выдернула руку и быстрым шагом направилась в сторону метро. Вскоре ее порыв угас, она остановилась и примирительно протянула:
— Ну ты идешь?
Мальчик картинно поправил очки и нагнал ее широкими шагами. Улыбнулся обезоруживающе:
— Я прощен? Мне сегодня везет.
— С тебя кошачий корм и пиво.
Мальчик приподнял очки и недоуменно взглянул на спутницу.
— Что?! — как ни в чем не бывало ответила та. — Кошку же надо чем-то занять. Чтобы она на тебя не смотрела. Understand?
— Угу. Поехали уже. Знаешь, может быть, всё-таки вита́я…
— А? Я в облаках витаю?
— Я говорю, может, пара — витая.
Девочка бросила на спутника короткий осуждающий взгляд, сдернула с него темные очки и спрятала под ними сияющие улыбкой глаза.

МЕДВЕЖЬЕ СЕРДЦЕ

— А ты точно принцесса? — девочка смотрит недоверчиво, но в огромных глазах читается искренний интерес. Машинально трет ладонью губы, и на пальцах остаются разводы черной помады.
— Точно. У меня и паспорт есть, — принцесса мнется на краю барного стула и периодически косится на дверь.
— Покажи, — просит девочка.
— Не могу, — печально отвечает принцесса.
— Почему это? — девочка тянет со стола огромный леденец и, словно сама того не замечая, пытается упихать его весь в рот.
— Потому что вдруг ты не девочка, а медведь… — голос тускнеет, принцесса вот-вот разразится рыданиями.
— Я нет! — кричит девочка, пытаясь задвинуть ногой куда подальше огромный короб, с какими лесники ходят за ягодами, а медведи — за маленькими девочками.
— Нет у меня с собой паспорта, — честно отвечает принцесса, и глаза ее прозрачны, как рассветы над северными городами.
— Ну пойдем тогда в бар.
— Не могу, — вздыхает принцесса.
— Почему? — недоумевает девочка. Ее лицо измазано черной помадой, и принцесса невольно улыбается:
— Нет у меня с собой паспорта.
— Так бар-то у меня в спальне, — хитро щурится девочка.
— Но я не хочу спать, — выдыхает принцесса чуть более взволнованно, чем подобает королевским особам.
— А мы не будем спать, — смеется девочка.
— Ой, — говорит принцесса. — Ой.
— Что? — девочка словно напугана.
— Не могу я, ничего не могу! — принцесса разразилась рыданиями, сползла со стула на пол… и оцепенела. Прямо на нее из-под барной стойки смотрел большими желтыми глазами короб.
— Это что? — холодно поинтересовалась принцесса.
— Это кошка моя, — ответила девочка, вглядываясь в гостью.
— Нет, вот это что?
— А, это… так, декоративный элемент интерьера, — девочка кривит губы и делает себе мысленную пометку: изучить курс девичьего вранья.
— Ты медведь.
— Да нет же, — девочка снова схватилась за леденец и принялась с остервенением его грызть, чтобы не выболтать случайно лишнего.
— Тогда покажи паспорт.
— Да нет у меня паспорта! — взвизгнула девочка и разрыдалась.

Принцесса метнулась к ней, проползла прямо под стойкой, выросла рядом, обняла за талию. Девочка рыдала с подвываниями, черная тушь растекалась под глазами, леденец с тихим звоном рухнул на пол.

— Ты чего?! Я ж не хотела тебя обидеть, ну перестать, — бормотала принцесса, гладила растрепанные волосы, ее мелко колотило, и она сама готова была разрыдаться.
— Я не медвееееедь! У медведей нет сердца, а у меня ееееесть! — фраза разлилась еще более горьким рыданием.

Принцесса взяла девочку за мокрые щеки, та перестала рыдать и испуганно моргала. Тогда принцесса прижала ухо к сердцу девочки, задержала дыхание и прислушалась. Наконец произнесла шепотом:
— Конечно, есть, — и снова крепко обняла девочку, чье лицо озарилось прозрачной весенней улыбкой.

Кошка оглядела картину критическим взором, презрительно мявкнула и проследовала вон из кухни, всем своим видом говоря: спать пора, 2 часа ночи, по ночам не спят только пьяницы и куртизанки!

СИРЕНЕВЫЙ САД

audio: Archive — Lights

Я шагнула в сиреневый сад. (Идет дождь. Во всех странах на этой планете идет дождь. В сиреневом саду нет дождя). Я двигалась по влажным (от слёз) дорожкам, тёмным (как виски с колой), по шуршащему под ногами (как пузырьки минералки) песку и высматривала цветки с пятью лепестками. На информационных стендах с трудом угадывались растёкшиеся надписи: пятилистников не завезли. Но я все равно приближала лицо к чутким, как у слепого, пальцам сиреневых кустов, близоруко вглядывалась в мозаичные узоры из мелких цветов.

Я смотрела на часы, и от дуновения ветра поднимался звон: капли осыпались мне под ноги, я подбирала длинную юбку, чтобы перешагнуть через лужу, — замирала, глядя в отражение, украдкой наблюдая, как тянутся ко мне бледные соцветия, как дышат мне в щеку, опасаясь спугнуть.

И я пугалась. Перешагивала через лужу и ускоряла шаг. Дорожки петляли, и сад казался бесконечным: я просто не хотела находить выход. В моих волосах застряли опавшие цветы и капли, напоминая детскую карнавальную диадему. Я потянулась было, чтобы отряхнуться, но отдернула руку: мне показалось уместным такое забавное преображение.

Мне не встретились другие — сад словно скрыл меня в своих объятиях: я слышала голоса и смех, но не видела людей. Они ускользали за поворотами, пушистые ветви-букеты заслоняли их от меня, и я робко подумала: сад хочет остаться со мной наедине? Эта мысль была слишком самонадеянна, и я иронично скривилась, остановившись над очередной лужей. В ней плавал одинокий пятилистник.

Я присела на корточки, и подол юбки немедленно напитался влагой, чтобы прилипнуть к щиколоткам, едва я сдвинусь с места. Лужа серебрилась от робких солнечных лучей, мне было зябко и одиноко, словно во всем мире не осталось никого, кроме меня и таинственно звенящего сада. Я протянула руку и поймала цветок. Холодная вода обожгла ладонь. Близилось время закрытия, и я подумала, что пора бежать — не будут же сад держать открытым допоздна из-за какой-то заблудившейся (в собственных размышлениях) особы.

Я дышала в ладони и не знала, пытаюсь ли отогреть свои руки или найденный цветок. Ветви с пышными сиреневыми четырёхлистниками мягко касались моих плеч и ключиц, пробираясь под распахнутую кожанку. Мне стало жарко: сама не заметила, что перешла практически на бег. Я спешила как могла, но раз за разом ошибалась и не могла найти выход из сада.

Не хватало дыхания, в глазах рябило от цветов и песка (я упрямо смотрела под ноги, словно ожидая увидеть спасительные неоновые стрелки). В конце концов остановилась и в порыве совершенно детской надежды бросила пятилистник в рот.

Сиреневый сад закружился, вспыхнул радужными брызгами, кровь прилила к скулам, и я невольно расплылась в улыбке, а потом и вовсе рассмеялась. Сад распахнул объятия своих кружевных ветвей, шелковыми пальцами обвил мои плечи, и, закрывая глаза, чтобы утонуть в его аромате, я увидела, что все цветки здесь — с пятью лепестками.

СОЛЬ И СПИЧКИ

Пока я принимала душ, принцесса приготовила завтрак. Я села за стол и заплакала. Она молча наблюдала за мной, так же безмолвно поглощавшей яичницу, наконец не удержалась и вопросительно приподняла брови.

— Не обращай внимания, недосолено было, — прочавкала я с набитым ртом. По щекам продолжали катиться слёзы.

Принцесса хмыкнула, дернула уголком рта, и от этой неродившейся улыбки мне на мгновение стало жутко. Как будто это не я ем принцесс на ужин.

Она не солит еду, потому что в ее губы и язык намертво въелась соль Мёртвого моря. Это многое объясняет. В тех, кто долго плавал в чём-нибудь мёртвом, всегда слишком много жизни. Я захлебываюсь этой жизнью, давлюсь даже самым маленьким куском. Стоит мне протянуть руку и несмело коснуться ее ладони, нас швыряет в водоворот.

В огневорот. Всё пылает, под ногами горит земля, плавятся подошвы кед, и, чувствуя жар в горле, я понимаю, что мне больше никогда не придется перчить еду: у меня на зубах темным никотиновым налетом оседает привкус пламени.

Мне интересно знать: чувствует ли принцесса хотя бы половину этого жара. Я хотела сказать, что дорого дала бы за это знание. Но это не так.

Принцесса убрала со стола и принялась мыть посуду. Я подошла к ней вплотную, втянула запах волос, робко, кончиками пальцев потянулась к угловатым лопаткам под белой футболкой.

Ее длинные растрепанные косы осыпаются под ноги от жара моего прикосновения, всё сгорает в этом танце огненных языков, оплавленные камешки летят из-под подошв, из турки с гневным шипением убегает кофе, из-под носа убегает троллейбус, рассыпая искры с проводов… Я тоже убегаю, и принцессе остается лишь прибрать оставленный бардак и задумчиво смотреть в мобильник, пытаясь разгадать: какие слова я прятала от нее ночью, стискивая зубы каждый раз, стоило ее губам отпустить мои и растянуться в сладострастном оскале, ускользая всё ниже по моим ребрам. Я прекрасно умею обращаться с огнем, и эти спички мне лучше держать за зубами.

ЗАБЛУДИСЬ В МОЕМ ЛЕСУ

Принцессе казалось, что она вернулась в тот день, когда, будучи маленькой девочкой, заблудилась в лесу. Ей было лет шесть, и это были самые ужасные полчаса в ее жизни. Впрочем, тогда ей хватило благоразумия сесть под дерево и громко рыдать в ожидании замешкавшихся родителей. Они нашли ее и вывели навстречу теплому золотистому закату.

Теперь же в лесу стремительно темнело, и влажный, как болотный мох, страх целовал ее в пятки — она забывала удивиться, отчего же зашла в лес в легких сандалиях. С каждым шагом теряя самообладание, принцесса двигалась всё быстрее и повторяла про себя: не беги, не беги, не беги.

В неверном свете ее настигала огромная тень, принцесса старалась не вдыхать запахов леса, чтобы не оказаться во власти преследователя. Платье сиреневого шелка цеплялось за торчащие кости бурелома, но принцесса внутренним чутьем не теряла широкой звериной тропы, в этой глуши напоминавшей своей неуместностью торговый тракт.

Кошка протяжно мяукнула, и мужчина распахнул глаза. Сбитое дыхание никак не хотело восстанавливаться. Я посмотрела на него сочувственно.

— Мне приснилось, — сказал он, попытавшись улыбнуться. — Что за мной гонится огромный медведь.

Ему снилось, что он заблудился в лесу, и медведь неслышными, как в книжке про эльфов, шагами пожирает расстояние между ними. Я спросила, знает ли он, отчего его настиг такой сон. Он сел в постели, подтянув к себе одеяло, словно стараясь убедиться, что он уже не в лесу, и сказал:

— Понятия не имею. Я в детстве заблудился в лесу. То есть на самом деле это был Парк Горького. Но мне казалось, что это лес.
— Ну если это сон про Парк Горького, то у медведя в лапе точно была зажата бутылка водки, и ты зря от него улепетывал.

Принцесса споткнулась и кубарем покатилась по полого уходящей вниз тропе. Хруст сухих ветвей разорвал мягкую дрему леса, деревья испуганно вздрогнули, и медведь остановился. Поднялся на цыпочки и, поводя любопытным носом, стал осторожно приближаться к беглянке. Та поднялась на четвереньки, затем уселась там же, где свалилась, подтянула к себе колени и задумчиво уставилась на медведя. Зверь смущенно потупил взор, но не только не остановился, а, напротив, в два огромных шага преодолел оставшееся расстояние и презабавно плюхнулся на пушистый зад. Водки у него при себе не было.

— Если бы мне было 17, я бы, пожалуй, сказал, что, раз такое дело, нам следует незамедлительно отправиться в ближайший круглосуточный.
— Но тебе не 17, а посему придется нам вызвать карету? — я рассмеялась, покосившись на часы. Они скромно прикрывались стрелками, как будто им стыдно было показывать, что полтретьего ночи в субботу — это вообще не время, а так, детские сказочки.
— Вы позволите? — мужчина выбрался из одеяла и, несмотря на совершенно не парадные трусы и футболку, проявил верх галантности, подав мне руку. Вместе мы чинно прошествовали на кухню. Кошка рванула было за нами, но у нее неожиданно появились какие-то неотложные дела в гостиной, так что мы были избавлены от назойливого внимания той, что всегда знает, как лучше.

ЗАКОЛДОВАННАЯ

Моя принцесса божественно трахается. Сгорая от желания, я опасаюсь, что мне одной не справиться с этим даром небес, и тогда я, криво усмехаясь, шучу свои лучшие — самые грубые и самые едкие — шутки: отбираю у нее телефон и ставлю лайки в тиндере самым красивым — тем, за кем мне никогда не угнаться. Принцесса рычит, как разозленный медведь, и накрывает меня собой — лавиной нежности и огня.

Меня разрывает от чувства противоречия. Пока она спит, я протягиваю руку под кровать, нащупываю там ее мобильник и удаляю тиндер, а заодно еще пару подозрительных приложений. Всегда можно списать на пьяный угар и плохое зрение, — уговариваю я себя, и чувство вины с тихим шипением испаряется. Я чувствую себя раскаленными камнями под яростным солнцем пустыни.

Проводив голодным (сытым, — с усилием исправляю я себя) взглядом исчезающий в утробе такси подол платья (во мне вибрирует витой струной зависть к этой груде металла), я ложусь спать. Спать, я сказала. Простыня пропиталась потом, и от соленого запаха мне снятся кошмары. О том, что всё не случайно. Что наша встреча — знак судьбы. Что принцесса меня расколдует.

…и они жили долго и счастливо: принцесса в своем большом красивом замке, медведь — в своем большом дремучем лесу. А как иначе: судьба свела их тропы и привела к цели. Может быть, принцессу тоже надо расколдовать? Может быть, ей жарко от собственного света, и она ищет что-то маленькое и тёмное, чтобы немного облегчить неудобства.

Принцесса смотрит мне в рот и зачитывается сказками, которые я выдаю за чужие: она листает здоровенные тома, переплетенные тиснёной кожей, и улыбается мечтательно. Как будто только в средневековых детских сказках принцесс пожирали чудовища, а в современной недетской действительности чудовище защитит ее и приласкает (я целую ее за ухом, надеясь, что, увлеченная чтением, она не догадается, что это был поцелуй). Я ласкаю ее. «Ты же не чудовище», — ржет принцесса и притягивает меня к своим раскаленным ребрам. Меня бьет током.

«Я — нет», — только и остается соврать мне. Принцесса смотрит на меня бездонными глазами (странно, что на мне не остается прожженных дыр, как если бы нам было 15, и мы бы тушили друг другу в запястья бычки, потому что пьют на брудершафт только скучные взрослые, которые боятся быть живыми). В ее зрачках отражается искренняя и бескорыстная готовность расколдовать всех чудовищ на свете в любой удобный момент, стоит им только попросить. Стоит им только попытаться ее сожрать.

Вот только я не заколдована, вот в чем проблема.

ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ

Я заперла входную дверь и зависла посреди кухни в задумчивости. Из окна потянуло запоздалым летом: едкий запах бензина смешивался с ароматами цветущих кустов и клумб, создавая неповторимый букет, какой только и можно встретить в огромном городе, где никому нет дела до экологических проблем. Я прикрыла окно и налила себе чаю. Чай призывно поблескивал глубоким янтарным оттенком. Я хмыкнула и пошла к заветному бару, в котором приличные девы хранят дорогое коллекционное вино. Или хотя бы просто вино. Двойник чая, но куда более действенный, весело выплеснулся в стакан.

Кошка дергала лапками во сне, ей снилось что-то куда более увлекательное, чем наши суетные человеческие выходные.

Я открыла ноутбук, создала новый документ. Виски обжигал губы — недостаточно горяч, несмотря на весь свой жизненный опыт. Эта мысль меня развеселила, я немедленно вспомнила несколько удачных шуток, которые следовало зафиксировать для истории.

Змеехвостая тварь скромно проползла между моих ног, заставив меня вздрогнуть, взобралась на плечо и внимательно наблюдала, как белый лист покрывают мурашки букв. Порой тварь одобрительно сопела.

Виски в стакане закончился, и чудовище заерзало на плече, предлагая сходить за добавкой. Мне не хотелось идти у него на поводу, и тут передо мной встал закономерный вопрос: а вот сейчас я разве не иду у него на поводу, нанизывая вереницы букв, подобно сушеным грибам, на нитку повествования, чтобы в грядущие зимы сварить из них жирный бульон ностальгии и улыбнуться в самую черную (чудовище лукаво облизнулось) ночную пору?

Если снять у меня отпечатки пальцев и разглядеть их под электронным микроскопом, наверняка все эти слова можно прочитать и так — зачем же я вообще их набираю? Змеехвостый сердито зашипел, и я, так и не сходив за виски, продолжила повествование.

Кошка с довольным видом потянулась, но тут же яростно зашипела. Тварь обиженно скользнула мне за шиворот и теперь выглядывала оттуда смущенно, растеряв все свое нахальство.

— Вдруг она всё расскажет? Они ночью вместе спали! — с этими словами чудовище покосилось сначала на кошку, потом — многозначительно — в коридор. Словно тот, о ком шла речь, только притворился, что уехал домой, а на самом деле просочился сквозь дверь и теперь подслушивает, слившись с обоями или даже шагнув в зазеркальную гладь.

— Кошки никогда никому ничего не рассказывают, — с этими словами я погладила змеехвостого между маленьких рожек. Пальцы мгновенно покрылись сажей, пришлось идти в ванную и долго отмывать их с мылом.

Когда я вернулась, кошка сидела перед ноутбуком и внимательно читала мою историю. Время от времени она протягивала лапку и неуклюже набирала какой-то комментарий. Я удержалась от колкости в ее адрес и пробормотала себе под нос: «А если и расскажет, то зарабатывать на еду и жилье будет себе сама».

Кошка с видом оскорбленной невинности отскочила от ноутбука и задрав хвост ринулась на кухню проверять, не собираюсь ли я привести угрозу в исполнение прямо сейчас.

АБСТИНЕНТНЫЙ СИНДРОМ

audio: Archive — Again

Я шла по асфальту, который перемежался несуразной брусчаткой. Мимо меня ползли автобусы и троллейбусы, приветливо качающие рогами: словно протягивали мне руки, звали поехать с ними в душном их нутре. Я отмахивалась, асфальт лип к подошвам, робкое лето ластилось к моим рукам — еще час, и оно юркнет в ближайший подвал, чтобы просиживать там дождливые дни и оглушительные ночи.

Я шагала с сигаретой наперевес и вспомнила о ней, лишь когда порывом ветра на меня сдуло столбик пепла. Пепел врезался в мою куртку и рассыпался под ногами, похожий на увядшие лепестки сирени. Я замерла и смотрела на свое отражение — в раскаленном асфальте, в скользкой в любое время года плитке. Улицы были похожи на брошенный легкомысленным ребенком леденец в своем глянцевом сиянии: я не помню другого такого липкого, такого сладкого лета.

Телефон вздрогнул в кармане, я прочла сообщение, потом еще и еще. Мне пишут со всех концов света. Мне пишут со всех веток метро всех городов синего-синего глобуса, и я жалею о том, что у меня нет при себе бутылки с прозрачным до черноты в глазах ромом.

Сбавив шаг, я разглядывала облака и дома; прикурив снова, задумчиво смотрела на пепел после каждой затяжки. Во мне ворочался тощий, взъерошенный медведь, и клочья шерсти на его ребрах топорщились при каждом его движении. Медведь нервно грыз когти, меня это раздражало. Я морщилась, когда он тянул лапу в пасть, и очередной раз пыталась вспомнить: кому я собиралась написать утром? Когда закончилось это утро? Вчера или неделю назад? Чей контакт затерялся среди всех моих безумных знакомых?

Медведь настороженно прислушивался к моим мыслям и грустно моргал, мотал тяжелой башкой. Мимо проскочила маршрутка с наивно раскрытыми, как глаза мультяшной героини, окнами, и сразу стало зябко.

Вдоль тротуара тянулась серебряным полотном лужа, ненавязчиво напоминающая о ненадежности лета. Она никому не мешала, безразличные машины разноцветными пятнами отражались в ней и тут же исчезали, и только неуклюжее зеленое такси — я видела недобрый блеск в глазах водителя, зуб даю! — врубилось в лужу на полном ходу, окатив мои светлые джинсы. Я резко отшатнулась, потеряла равновесие и врезалась спиной в куст сирени — которая не только еще не отцвела, но выглядела так, словно собирается простоять во всей своей беспардонной пышности как минимум до следующей зимы. Мне в лицо ударило оглушительным ароматом, в опасной близости от глаз прожужжала юркая пчела, мобильник нервно завибрировал, а в память хлынули, наседая друг на друга, картинки и фразы.

Я поднесла трубку к уху и услышала веселый голос:

— После этих ночей в кабаках я потом три дня чувствую себя принцессой на горошине. Армия меня к такому не готовила!

Медведь победно зарычал протяжным рёвом и сыто ухмыльнулся, сложив лапы на груди и ловя каждое слово разговора.

БЛАГОСЛОВЕННАЯ

Говорят, что дьявол в деталях. Дьявола не существует, и лишь наши личные демоны ходят по тротуарам под нашими окнами, иногда одаривая нас своим благословением.

Едва сомкнув глаза, я тут же просыпаюсь — ни свет ни заря, под звон колоколов, призванный подарить мне утешение. Но если под моими глазами и растеклась тушь, то не от горя, а от горечи — кофе и виски, рома и сигарет, секса и оглушительного смеха. Я люблю горькое, даже если порой, чтобы ощутить этот вкус, приходится прощаться.

Огневеющий рассвет вливает мне в окна пламя — колокола захлебываются, не в силах вернуть меня в лоно добродетели. Я сочувственно наблюдаю, как плавятся в бесстыдных солнечных лучах кресты. Мое сердце разбухло от любви, и в нем хватит сострадания и утешения для каждого, кто рискнет меня проклясть, осудить, пожалеть.

Я подставляю руки под поток ласкового огня, солнце расцветает из рыжего в бледно-золотой, и луч отражается от серебристой сережки между соблазнительно приоткрытых губ мужчины, спящего в моей постели.

У меня в голове играет музыка. Колокола не унимаются: скорее всего сегодня какой-то религиозный праздник. Мне это даже нравится: прекрасная аранжировка для внутреннего хардкора. Если бы в нашей стране практиковали внутримозговую слежку, меня бы посадили за осквернение религиозных святынь, несомненно.

Я сквозь ресницы, через плечо смотрю на спящего. Его грудь мерно вздымается, и на губах застыла тень улыбки. Он определенно смеется во сне, дошучивая одну из тех шуток, что я сцеловала с его губ, не дав произнести.

Солнце целует меня в лоб, горячими пальцами отпускает мне мою безгрешность: оптом, на неограниченный срок, лишь бы я не останавливалась. Солнцу известно, где самые горькие моря, оно знает в этом толк. Мужчина в моей постели привез в волосах запах вечного, неугасимого света — мы никогда не забываем поднять тост за то, что на Благословенной земле ему слишком жгло пятки, как будто земля что-то знала о нем.

Он спит крепко, колокола рыдают от ярости, бережно убаюкивают обожжённые, обиженные кресты и резко замолкают. Тогда он просыпается и смотрит на меня. Моя квартира заполняется музыкой и запахом пережаренного кофе; мы танцуем, теряя одежду и тапки; кошка, черная, как наши отражения в далеких куполах, путается под ногами, такая же пьяная, как мы.

Солнце задыхается от смеха, глядя на нас, опрокидывается навзничь: наш закат поджигает город со всеми его церквями и сожалениями.

май-июнь 2017

МОЁ СЕРДЦЕ — СИРЕНЕВЫЙ САД
десять сказок, подслушанных кошкой

Десять шотов
Витая пара
Медвежье сердце
Сиреневый сад
Соль и спички
Заблудись в моем лесу
Заколдованная
Отпечатки пальцев
Абстинентный синдром
Благословенная