18 шрамов от металлических предметов
Не оплакивайте
единственной белой
Лошадь умерла. Кем она была? Да, собственно, никем. По лошадям редко носят траур, а тем более по таким, как она.
Лошадь умерла. Кем она была? О таких говорят «беспородная». Какой она была? Вороной или гнедой, а может, и рыжей. Теперь это не имеет значения. Глупо любить лошадь за масть. Но ещё более глупо любить её за рабочие качества. Не было у неё никаких качеств… Нет, нет, были, да ещё какие! Техничный прыжок, импульс, преданность своему делу!.. Качеств не было, если не считать таковыми острые зубы и техничные «козлы».
Были или не было у неё рабочих качеств – всё это ушло в прошлое. Всадники нашли других лошадей. Кто о ней помнит?
Лошадь умерла нелепо, слишком рано. Приговор был вынесен раньше срока. Освобождена по амнистии досрочно. Освобождена.
Возможно, она была счастлива. И приносила счастье другим. Но разве её кто-нибудь оплакивал? Оплакивал. Может быть. Но оплакивал не так, как человека…
Была ли она беспородной? А вдруг он была чистокровной ахалтекинкой? Нет, не была. Её не было вообще. Она кому-то приснилась. Нельзя оплакивать сны. Потому что снятся не только лошади.
Не оплакивайте мёртвых – плачьте по живым.
3.03.02
Плач по несбывшемуся
Гале Афониной; Браслету
Ветер… дул в лицо. Море… Вороной мерин… лежал у её ног. Лежал… И ветер шептал ей: «Улетай, ты бессильна ему помочь. Ты помогла. Он благодарен. Не терзай себя… Забудь».
Жемчужина скатилась по щеке и упала на растрёпанную гриву.
Ветер… дул ей в лицо, а грива мерина замерла… И из-под полузакрытого века на чёрную шерсть выкатилась жемчужина. Ветер взвыл: «Улетай!» Она взяла жемчужину… та была невероятно холодная, словно сама смерть подняла её из глубин океана.
Она взмахнула чёрными крыльями и поднялась вверх – навстречу своим мирам… Навстречу Тьме… Тьме, но не Забвению… И заиграла на золотой флейте плач по вороному мерину, по вороному чуду, о котором теперь будет напоминать лишь ледяная жемчужина. И ещё будет память о тёплой жемчужине, оставшейся в мёртвой гриве.
«Улетай!» – взревел ветер. И она улетела, унося в иные миры плач по вороной судьбе. Плач по несбывшемуся… Плач.
Плачь…
28.07.02.
Где-то кони
Где-то кони скачут быстро под своими седоками. И они свободны, хоть и закованы в кожу и железо. А седоки, вонзая шпоры в конские бока, не могут помыслить о том, что бывает по-другому, что всадник и лошадь могут существовать отдельно друг от друга и при этом причинять боль друг другу.
Где-то кони взвиваются на дыбы и тут же рвутся в карьер, а всадники не думают, что жёсткая шпора – наказание. Там кони не знают, что есть другая свобода, кроме этой, где они бьются не на жизнь, а насмерть за всадника. Там всадники не знают, что лошадям можно сочувствовать, что их можно освобождать… От чего освобождать? Ведь они и так свободны!
Там кони живут в галопе из-под шпоры, а шаг для них бремя. Там всадники не жалеют конского рта, а кони не подстраивают свои аллюры под всадников… Потому что не подстраивается ритм сердца под бег мыслей в едином существе; и сердце стучит по-своему, мысли бегут по-своему, но существо не может существовать по-иному. Сердце и разум неразделимы. Там. Но нам не суждено жить там. Нам не суждено быть разумом, а им, нашим пленникам, не суждено быть сердцем… одного существа… единого.
осень 2002
Безысходность
Коротки гудки. Как стук сердца. Как перестук копыт. И черная безысходность галопом летит на тебя. Короткие гудки. Режут время на кусочки, и в каждом кусочке – смерть.
Ты умираешь, потому что умирает оно. Мир, убитый, но не умерший, и вороные кони. И их губы в крови и бока в крови, а они всё скачут, и их копыта отбивают короткие гудки. Гудок – гудок – гудок – песок – удар – капли с боков, с губ. Железные путы на черных ногах. Безысходность.
Твой мир не умер, пусть и убит, но ветер не выживает в убитом мире. Ветер крови. Кровь ветра. И воин в железных путах. Она черная, как безысходность, но она воин белого ветра, и белый снег превращается в воинство белых аргамаков…
Гудок – гудок – удар – песок – перестук – кровь с боков – кровь с губ. Гудок – гудок.
Короткие гудки в мертвом, но не умершем мире. Черная безысходность. Белый ветер в крови.
январь 2003
Прощание с пленником
Мертвая земля лежала под ногами – не земля даже, а нечто засохшее и потрескавшееся. Солнце палило. Стук копыт разносился на десятки лиг по выжженной равнине.
Короткой рысью двигался вороной жеребец. Скрученный волей мундштука, облаченный в броню. В седле восседал всадник, его мощные шпоры позвякивали в такт рыси.
Черный конь и черный всадник – они очень долго были вместе, но конец их сосуществования близился.
Всадник резко подался назад, отчего жеребец был вынужден буквально прижать голову к шее. Ему было больно, но именно теперь человека мало заботило, что чувствует лошадь.
Жеребец остановился, всадник спешился, откинул капюшон. Он был уже не молод, но в его облике едва ли угадывалась усталость. Конь тоже давно не был молод, но силы еще не оставили его.
Человек снял с коня доспехи, седло, оголовье, кинжалом сбил подковы с копыт. И впервые за долгие годы взглянул в огромные глаза. Он увидел в них многое – и испугался. Произнес торопливо и нервно: «Прости меня, ты же знаешь, эти войны не оставили мне выбора. Но я ведь все-таки нашел меч с рукоятью, обтянутой конской шкурой…»
Жеребец устало кивнул.
Бывший всадник вынул меч из ножен, одними губами произнес заклинание – и ударил клинком по точеным ногам коня.
Жеребец заржал, ощутив боль, и тут же взмыл в небо, перебирая ногами, которые остались невредимы. Там, где он только что стоял, остались осколки цепи, вековечных оков всего его рода.
Исполнив предназначение, всадник опустился на груду доспехов и больше никогда не поднялся.
осень 2002
Чужая любовь
первому белому
– Печально, правда, смотреть на то, что тебе не принадлежит?
– Нет, почему же! Они смотрятся вместе. А со мной что бы его ждало?
– Это зависело только от тебя.
– Я бы убила его… собственным безумием.
– Ты же не думаешь, что он с ней счастлив.
– А я вообще о нем не думаю. И не смотрю на него.
– Смотришь.
– Я не собираюсь вмешиваться в чужую любовь.
– Какая прелесть! Почему ты не подумала с самого начала, что он для тебя слишком стар, у вас слишком разные взгляды на жизнь?
– Во-первых, я подумала. Во-вторых, я зареклась его жалеть.
– То-то ты так мило с ним беседовала. Когда ее не было.
– Это моё личное дело. Между нами больше ничего не может быть.
– А ты хочешь?
– Она с ним счастлива.
– А он с ней?
– А со мной он был счастлив? Что-то я сомневаюсь, что он вообще может быть счастлив.
– Ты его так любила.
– Я его почти ненавидела!
– Но ты так и не смогла его бросить.
– А он терпел мои истерики.
– И это несмотря на то, что ты не любишь блондинов.
– Уйдем отсюда.
– Он тебе не принадлежит.
– Когда он будет умирать, меня не будет с ним. Он циник.
– Тебя так и тянет на циников.
– Я не люблю его.
– На днях ты обнимала его.
– Как и многих, кого я не люблю.
– Если бы ты хотела, ты бы сделала его счастливым.
– Он старый. Он обречён. Он не моя судьба. У меня нет судьбы.
Белый конь в черной сбруе на мгновение остановился, взглянул на дорогу. Там никого не было. Всадница тронула его хлыстом, и он побежал дальше ленивой рысью – старый белый конь, принадлежащий людям.
10.02.05
Равно боль
…так воет волк, чьё тело, пронзённое стрелами, ещё сохранило пламя сердца. Так кричит человек, чью душу медленными движениями вырывает заточивший его мир. Так белый снег, искрящийся в лунном свете, становится водой, смешиваясь с горячей кровью. Так горячие слёзы отчаяния с грохотом обрушиваются на плечи кого-то, кто оказался здесь и сейчас. И кому, возможно, небезразлично…
Так слово «боль» распадается на бессмысленные составляющие и чётким движением открывает ту невидимую связь между разными мирами одного Мира. Или разными Мирами одного мира?
Надрывно кричат птицы, кружа над тем, кто не сдался до последней погасшей звезды. И над тем, кто продался отчаянью и чьи слёзы видел не только последний оставшийся рядом. Кровь гремит в висках, разливая жидкий огонь боли-спасения по телу, как оглушительный звон металла – живым по мёртвому…
Твёрдое на губах, по губам. Горячо – холодно: равно боль. Равенство – сказка для наивных. Слёзы твоего отчаяния на плечах кого-то, кто катастрофически слабее тебя. Кого-то, кем ты владеешь во всех смыслах, потому что он уже давно перешёл порог отчаяния. И боль. Строки самоуничтожения – движения рук. Твёрдое. Ритм обжигающего холода. Холодных чувств горячего тела. Потому что слово «л’ю’бо’в’ь» значит «волью боль». Тело, не предназначенное для такой любви, плавится в бешеном ритме чужих движений.
Так умирает волк, умирает живым, оставаясь Зверем, чья кровь алой болью бьёт в звёзды.
Так плачет неспособный умереть. Живёт мёртвым, вбивая боль толчками в тело того, чьи чувства остались до
октябрь 2005
Психоактивное
И ты спрашивала: «Кого вы любите?» – но не получала ответа, потому что они не понимали вопроса.
Мчались через боль и пылающие нервы в какую-то пелену. Ты вдруг понимала, что не они исчезают в тумане, а твой взор застят солёные слёзы.
Они изменяли и предавали, острыми кинжалами вскрывая грудные клетки и разрубая то последнее, что связывало с мечтой.
Живые и трепетные ноздри выдыхали брызги крови. Снами рисовали в небесах свою веру и память.
Гулко ударяли обтянутые мышцами кости в мёртвое, залитое токсинами дерево; пружинили металлические подковы, разбрызгивая светлый и ароматный прах корабельных сосен, позабывших свои сны.
Горячая пена клоками падала на грудь, ноги, песок.
Это было сильнее любого наркотика, любых психостимуляторов. Хрип разрывающихся лёгких – разрывающихся годами – пробирал до костей.
Они брали в руки холодный и благородный металл, который вскоре становился горячим, скользким, утопал в пене. И никогда – в крови.
Кровь мерещилась. Кровь кипела. Трёхтактный толчок в сердце… «…лю-бого нар-котика». Глушил все звуки.
И эти руки, плетущие что-то – то ли мелодию, то ли заклятие, то ли косу, – рвали на себя кожаную верёвку.
И им отдавались миллионы. Полностью – телом. Они верили, что и душой – тоже. Убеждали – кого? зачем? – что по обоюдному согласию.
Брезгливо стряхивали пену с перчаток… не видели крови, что застилала пьяные глаза умирающих их жертв.
Они гладили шёлковые тела и стягивали их красивыми тугими путами. И нежно, надрывно благодарили – распарывая искристыми ударами и металлическими толчками последние швы, скрепляющие дикие души и тела, красота которых навеки стала их проклятием, сделала их тупыми игрушками в зубах яростной беспощадной страсти.
май 2006
Ахал-теке
От сияния ахалтекинских лошадей становится страшно: оно возносит их так, что, когда они падают из этих бездонных высей, разбиваются с жутким звоном, и мелкие осколки впиваются в глаза. Он сам может быть уже давно мертв, а его сияние режет глаза изнутри, оставляя рубцы в сердце.
Колкими фразами и белыми пятнами они остаются в тебе. Ты можешь положить на их алтарь всё своё естество, но они сами давно покрошены на нём в капусту во имя величия, которое им не нужно. Во имя сохранения чистой крови по законам логики ради логики.
Ради чего – не отвечают. Молчат. Боятся, что придется поплатиться за то, что своё же божество распяли, разожгли.
Под кем-то – алмазы. Неогранённые или уже ставшие игрушечными. Под кем-то они уже не помнят себя. Их древнее имя затаскано по зимним дорогам и гранитным заливам. Их имена не в гобелены вотканы, а записаны в скучных файлах электронного ада. Их глаза сливаются в один агатовый монолит. Хотя не бывают чёрными. Свадебное платье войны сшито из их сияющих чистотой древности шкур.
Суры из Корана, которые должны оберегать их души, на деле становятся их оковами, ярлыками без номеров и кодов.
***
на смерть Сагиба
Мне в руки лилось расплавленное золото, прожигало их, а я ничего не чувствовала. Наверно, я была корыстной.
Я смотрела на солнце широко открытыми глазами. Оно выжгло мои зрачки, а я продолжала смотреть. Возможно, я всегда была слепой.
В моё горло вонзилось стальное лезвие, а я подумала, что ворон взмахнул роковыми крыльями.
Чья-то то ли любовь, то ли ненависть навылет пробила моё сердце. Я оглянулась, но увидела лишь серую мглу.
И тогда я поняла, что последнюю вечность была призраком.
2006-2007
Грех
Ты – между моих ног. Ты меня не любишь, а я тебя – почти что да. Ты имеешь тысячу полов, а я всего один. Человек. Ты принимаешь насилие как временное отчаяние. Я – как вечно горящее зло. Моё зло – абсолютно, тогда как любое другое – относительно. Ты не олицетворяешь ни зло, ни добро. Ты просто есть. И ты – между моих ног.
Но умирать буду я. У твоих ног. Под твоими ногами. Становясь куском мертвого. Не ты убьешь меня – я умру. Между твоих стальных ног, с болью в черепе, крошащемся под твоими каменными ступнями. Я запью свою смерть холодной терпкой кровью. Твою кровь дорого продают, а жизнь – ничего не стоит.
Оставаясь в насилии жертвой, ты ровно дышишь или хрипишь во тьму.
Твою кровь выпьют дикие псы, когда завершится твой круг и свобода оголённым проводом коснётся твоего тела. Когда на дне завершится грехопадение последнего твоего владетеля.
Когда он уснет под ногами того, кто одной с тобой крови и одного зрения.
Я за твою смерть подниму кубок собственного греха, размазанного белыми разводами по твоему атласному сердцу.
Тёмные глаза съедят тёмные птицы, когда зеркала в ладонях, расколовшись, впитают все низкие помыслы.
Я не стану тобой. Но мои глаза однажды откроются в клювах птиц, и, умерши под стальными ногами, я не захочу, имея тысячу разных полов, жить всегда между ног одного пола.
А потому я выпью свою смерть до дна прежде, чем она будет принадлежать тебе по праву. Я лишу тебя моей смерти и твоей муки, имеющей больше, чем один пароль.
осень 2006
Тишина
Робкие шаги порвали тишину. Она ждала их, чтобы стать живой. А я – чтобы умереть. Но я осталась. Жадно смотрела вслед и пересчитывала следы.
Я забыла своё имя и пошла за ними. По пустыням асфальта в каменной беспредельности. Я не смогла их догнать и снова окунулась в вакуумную тишину.
Она пыталась раскрошить мою голову и съесть мои мысли. Я только смеялась над ней.
Магия молчания пленила меня. Со мной говорили – я не отвечала.
Робкие шаги разорвали мою тишину. Я обернулась и хотела бежать за вновь упущенными стремлениями.
Мне в лицо взглянула моя тишина. Её шаги.
Звенели вокруг судьбы. Чеканили хромые марши тонкие ноги.
Но я больше не видела их. Я утонула в молчании тишины.
осень 2006
Реквиемы
«Ни одна из его дочерей…»
чалому жеребцу Мальчику
«Жалко», — сказала бабушка. Я вспомнила, как говорили бесцветными голосами: «Нет тут больше…»
Много раньше и много позже всё было точно так же. Шёл снег, шелестели молитвы.
Много раньше и много позже шли они, сложив крылья, молящие и неумолимые.
Монотонная тишина заменяла каждому из них реквием. Дым моих сигарет – чтобы запомнить.
Дым заглушал шаги, которые не положено было слышать.
Раскаты тишины затяжками вдалбливались в меня. Остановись!
Нет. Миллион темпов обрывается в тишину. Иногда это делают бесплатно.
Помянуть – всегда сигаретным дымом. Лай голодных собак – свои крылья они уже сгрызли, чтобы не…
Тогда часто случается зима. Или я помню одни только зимы. Потому что снег быстро и без боли заметает следы.
И только в моих безмолвных снах все они будут живыми.
08.04.2007
Виселица
Насилие над ветром ударило мне в голову. Смотри же, насколько совершенны его муки. Насколько выверен каждый вздох. Я упиваюсь этой черно-алой страстью, впиваясь клыками в горло своим совести и духовности. Я буду – кем-то, кто не пошел за Падшим, потому что не имел крыльев. В тридевять лун сожгу кипящее поэтичной болью огромное сердце. Рот заполнится белой дрянью – собственной мукой. А я буду бездумно улыбаться в ответ и даже не почувствую на своих губах металлического вкуса.
Я буду говорить слова, произнесенные миллиард раз до и после, и рвать его связки. Хороший ветер – расчленённый ветер. Разделенный на движение, стон, вздох, муть, пот, соль, блеск, благородство.
Я оставлю его, выну из него куски металла и оставлю в тишине тюремного коридора, запах которой раз и навсегда сносит башню. И воздвигает новую – из слоновой кости. Мыло, которое падает белыми клоками, впитывается в веревку на моей шее. Когда ветер сдохнет в огне раздробленных костей, петля затянется.
27.04.07
Религии
I.
конно-спортивным достижениям человечества
Миллионы их положены на алтарь любви человека к Богу. А ты что, не замечал, как люди их обожествляют?
Человек потерял своего Бога и пытался найти его в новом, чуждом. Поэтому их имён никто не помнит – у Бога нет имени. Поэтому в их окровавленные тела улыбаются – Бог спасёт нас ценой своей жизни.
Они забывают, что Бог бессмертен. Что, как и эта планета, он будет ждать.
Ему не возносят молитвы – буквы по бортам манежей едва ли когда-нибудь сложатся в слова.
Им ничего не жертвуют – во имя великого идеала красоты. Ты думаешь, такова красота? – Так думают они, и этого достаточно.
Загляни в глаза тех, кто, в Бога не веря, искал его и на этом пути воздвиг из груды их тел храм.
Их кровь и движения записаны цифрами. Их лица – для людей Бог един во всех лицах. Но когда планета перестанет ждать, их Бог обернётся зверем, с клыками и когтями, со страшными глазами. С железными гвоздями, торчащими из-под обгорелой кожи.
Эволюция, понимаешь ли.
Улыбнувшись изменившемуся Богу, планета наконец вздохнёт свободно – поменяет полюса.
II.
адептам Лошадиной Революции Невзорова
Отдайся мне. Я сигану в окно. Меня казнят. Мне прочитают обвинение объемом в десятки литров крови. Я буду молча кивать. Я не за похотью шла. Даже не за страстью. Мой разум был помутнён огненной истиной. Моим Спасителем никто из них не стал. Но на их костях написали свою Библию новые апостолы новой ясной, чистой – Святой! – лжи.
Они шли за ним, идущим по горелым костям и пролившейся, засохшей крови. Он сеял светлое, доброе – Вечное Благо.
Деньги – горели. Души – их не было, о чем ты. Эта религия не для души – для разума. Победившего. Они говорят те же слова, повторяя за ним. Те же, что говорили Святые Инквизиторы в любом мире.
Я хотела, чтобы ты отдался мне. Готова была принести в жертву твоё поющее тело и свою душу. Готова была сжечь себя предназначением.
Эта Библия медовым голосом звучала из уст наивных и одиноких, которые верили, что это и есть Любовь.
Что только за Неё можно вычеркнуть из своего прошлого Вечность.
Они не умирали за свой светлый разум. Сидели за столиками и говорили. Кто-то из них отнимал прежнюю веру, кто-то создавал новых – безумно красивых inferi. Те умели притворяться дикими и живыми – в соответствии с Писанием.
Мне было страшно оттого, что они верили, а я своей прежней веры лишилась. Но моя уверенность была прочнее их весов. Тверже их насмешек.
Они обещали мне за мою нелюбовь медленную смерть.
Я обещала самой себе, что эта смерть будет хуже, чем все их кошмары. Потому что я была ведома не похотью, от которой они мучительно и благородно отрекались. Потому что я всегда верила в свою истинную войну. И оставалась тем, кто добровольно во тьму канул.
2007
Следы
«…И мне подведут высокого вороного коня с пустым седлом»
Галя Афонина, 13.08.02
Это бесконечный самообман. Просто чтобы остаться. Просто чтобы кричать. Удаляясь, чёрные ноги оставляют следы. Удаляясь, вытягивая вязкую бордовую кровь из заледеневших ран. Просто чтобы знать, что это самообман, и однажды за спиной напорется твоя тень на собственные следы, и ты станешь точкой, объятой своей кровью.
Ты знаешь, что круги всегда замыкаются. Что цитаты находят своих авторов даже через тысячелетия. И взгляды никогда не меняются.
Кольца – круги на воде. Ты бежишь от них по прямой. Следы чёрных ног – небо в пустых глазах океанов. Небо в клубах сигаретного дыма.
Ты будешь бежать, разрывая шрамы на росписи, на прощальные записки. И врубишься лбом в стену, которую оставляла за спиной.
В тебе уже не осталось веры, и это твой последний козырь, думаешь? Круги на воде. Круги под глазами. Солёные океаны в глубоких следах. Ты думала, он ушел по песку, но, видимо, это был вязкий цемент, и даже под снегом следы полны водой. Кровью. Сигаретным дымом, который ты выпускаешь вместо слов.
Рефреном. Избитыми штампами. Забытыми символами.
Слишком хорошая память для слишком холодного разума. Засохший цветок в тяжёлом рулоне сена. Глаза другого цвета.
Время как следы на воде. Ты думаешь, что их нет, а они молчаливым вирусом идут по твоим венам.
Время как камни под водой. Ты думаешь, что их унесло, а они впиваются в пальцы так и не сглаженными гранями, и ты, с пробитыми костями прошлого, зло усмехаешься.
Потому что знаешь: вера в самообман – это самообман веры.
Ты никогда не взглянешь в глаза, но следы тебе будут сниться. Просто потому, что упругие поводья свиты из крови, а седло пусто – по-прежнему. И чёрное на снегу всё так же отливает сталью.
26.02.09
Эпилог
Харизме
Браслету
Туман рвется, как паутина, в твоих пальцах, осыпается мелкими каплями – без вкуса, без запаха, слепит глаза – тебе кажется, что это слёзы. За шорохом листьев ты не слышишь шагов, как идет сквозь сумрак тёмная лошадь с белыми ногами – ты даже не знаешь, каков ее цвет на самом деле, ты не знаешь, существует ли она где-то, кроме этого слепого, одинокого, измятого, как белый поминальный шелк, тумана.
Лошадь шумно дышит, и тебе кажется, что листья в ветре воют. Что река за деревьями омертвела, онемела, остановилась. Светлые копыта вытачивают из глыбы молчания время, но ты никогда не научишься говорить на его языке, так и будешь глотать воздух со вкусом пепла вместо слов.
Лошадь с тёмными глазами выдыхает белый туман, и свет фонарей тонет в блеске ее тягуче-чёрной шерсти. Ты трешь запястья, но лошадь не помнит ни одного имени, и ты отворачиваешься, кашляешь, подавившись порывом голодного ветра. Туман сжирает следы с гнилых листьев, и когда ты бессильно указываешь в ту сторону, где скрылась лошадь [в глубокие сосновые чащи, которых здесь нет], никто не понимает, о чем ты дышишь, пропуская каждый третий вздох.
Лошадь [рыжая, ты слышишь цвет ее шкуры] рядом с тобой задумчиво чешет скулу о переднюю ногу и тянет вперед, к дому. Никого из вас уже нет в живых, лошадь не видит ни тебя, ни следов в мягкой гнилой земле.
октябрь 2011
26.04.16
– Вы не подскажете, как сложилась судьба Браслета после 2009-го?
– Браслет пал, в 2011 году перед Новым Годом.
fin
Шрамы
от автора
Личный опыт не универсален, но он является истиной просто потому, что он опыт. Этот сборник, переосмысляющий события 1998-2006 гг., был собран в мае 2016-го и даже некоторое время висел у меня на странице, но здесь не публиковался.
Никогда не знаешь, что именно станет травмирующим опытом. Для меня в 10 лет им стало столкновение с банальным фактом: между реальной конюшней и культурным кодом «лошадь — воплощение свободы, всадник — символ благородных устремлений» раскинулась пропасть без дна и краёв.
К счастью, цивилизация далеко продвинулась, и в наше время у всех есть выбор: общаться ли с лошадью во всей полноте, изучая её повадки и предлагая свою дружбу, или просто кататься, не вдаваясь в суть. В моем детстве такого выбора не было. Нельзя было общаться с лошадьми, знакомясь с ними на земле, нельзя было ничего узнать о лошадях, не садясь в седло. Выбор был один: или ты едешь на лошади, или ты остаёшься вне контекста и не можешь узнать вообще ничего. Если ты едешь достаточно убедительно, то у тебя есть шанс заглянуть за кулисы этого театра и узнать чуть больше. Я ехала вполне убедительно, но ирония в том, что в те пять лет, когда я видела лошадей только в деревенских полях, я узнала о них намного больше, чем в те предыдущие восемь, когда училась сначала ездить, а потом и обучать верховой езде.
Этическая дилемма в самый острый свой момент привела меня к идее, что ехать на лошади так же неприемлемо, как и совершать любое другое насилие. Позже я приняла как данность, что верховая езда это далеко не всегда насилие, но конкретно мне она просто больше неинтересна. Я утратила интерес к конной индустрии в принципе. Но когда я прекратила обесценивать свой опыт, я смогла признать, что он действительно был травмирующим — для той меня, которой сначала говорили «я люблю лошадей», а потом демонстрировали вещи прямо противоположные. Никогда не забуду, как одна девочка с воодушевлением рассказывала, что у ее коня болят ноги, но тренер колет ему анестетики, чтобы он мог выступать на соревнованиях.
«Темная сторона ветра» — это демонстрация залеченных, заросших шрамов. Мне не стыдно закатать рукава и показывать их, мне не страшно больше на них смотреть.
февраль 2020
ТЁМНАЯ СТОРОНА ВЕТРА
18 шрамов от металлических предметов
Не оплакивайте
Плач по несбывшемуся
Где-то кони
Безысходность
Прощание с пленником
Чужая любовь
Равно боль
Психоактивное
Ахал-теке
Грех
Тишина
Реквиемы
Виселица
Религии
Следы
Эпилог
Шрамы (от автора)
Изображения принадлежат их авторам.
Фото и рисунок с датами — из моего личного архива.
Алина Судиславлева 